Categories
Телеграф. Это постскриптум

Январская заметочка. 2014 для себя

У меня есть и своя периодизация. Я несколько иными способами и вешками время размечаю, поэтому День рождения отмечаю не особо.

Я первоянварский – и точка. Так и получается, что январские и сентябрьские (учебногодичные) смены мне ближе. Не говоря о моей традиции считать всё по началу месяца.

Немного заметочек из моих закладочек – для себя.

Новогодняя ночь и первые дни/ночи мне позволили чуть отмоделировать желаемое.

Со всеми удачностями и неудачностями.

Было всё сразу – и смех, и тут же выход в свет, и ночные события, и планирование путешествия на март 2014, и коматозец у компа, и джаз, и дорога.

Я принял решение начать в Узбекистане новую книгу – и у меня действительно написано 2 главы из 30.

Только буквально несколько часов назад проконсультировался с людьми.

По просмотру текста вердикт: не публиковать поглавно, как “От вскрика”.

Готовить сразу к полной версии.

Решено с Дэном представить одностишья в марте-апреле 2014.

Благо будет одно событие. О чём позднее.

С 1 марта 2014 изменения.

В Узбекистане собрал необходимый материал для исследования.

Буду включать в текст. Потихоньку. Да и просто вдохновился.

По возвращении в Москву тут же связался с новыми и очень интересными людьми.

Запланировали события февраля 2014.

Времени не было – и я очень тому рад.

Но меня поджидала неприятность: ровно в День рождения отца увезли в реанимацию.

Меня “решили не расстраивать”, и я узнал на третий день. Купил билет и припёрся.

Да. Кстати, я буду гнуть свою линию – и пусть она превращается в шизофреническую навязчивость.

Тезисы: “Любая религия – преступление. Религиозная организация – организация или потенциально, или исторически геноцидная. Религия должна быть запрещена.” Я рад, что в спорах и обсуждениях набирается требуемый мне материал и аргументация.

На повестке теоретического обсуждения:

1. вопрос социальной активности в контексте любой деятельности;

2. готовность к восприятию человеком новых источников информации;

3. зависимость современного человека от онлайн-существования;

4. неготовность воспринимать явления вдумчиво и в деталях.

Хоть это заметочки и для себя, хоть и некомментируемые, но всё равно публичные.

Но в некотором роде и у публичности есть свои ограничения.

Как ни странно, достаточно многое произошло в плане закулисной движухи.

Собственно, вся подготовка проведена.

О самом процессе распространяться не буду.

Всё будет ясно из событий по факту.

Эти дни я просидел в Москве, в основном решая ворох технических задач.

Занятий было относительно мало: все выходят из постновогоднего штопора.

Особо на теории времени не было: сколько всего пришлось перелопатить и перебрать.

Работы над главами “Конфликта” закончены по плану.

31 January 2014. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Море версус болото, или Наконец моя лепта об Украине

О событиях, к которым трудно было остаться равнодушным, так долго хотелось написать и мне.

Но написать что-то новое – вряд ли: настолько разнонаправленные мнения раздались тут же.

Они покрыли всё возможное поле и затопили сразу все лагуны.

Написать что-то всеобъемлющее – не тот временной срок для написания, да и нет ещё хладнокровности, каковая приходит с отдалённостью.

Объяснять каждому встречному суть непонимания происходящих процессов – заведомая трата сил. Здесь, в России, зрителям тёти Кати и дяди Киса достаточно “исключительной правдивости” втюхиваемого.

Многомудрость прорицателей (опирающихся на данные двухмесячной давности) “мы-же-вам-говорили”, “а-ну-вот-увидите”… ну… это известная история с Икаром.

Мы же тебе ванговали, что шлёпнешься.

Но Икара не интересовало их мнение.

Помним-то мы в итоге всё равно Икара.

Я пытаюсь всё осмыслить по своим знаниям истории, литературы, искусства Украины, по моим путешествиям и общению с людьми, по рассказам с места событий моих друзей – прежде всего, киевлян Дарины и Андрея, которые были там эти дни, и двух Саш – очаровательных харьковчанок.

И тех десятков других друзей-украинцев, которые просто говорили “спасибо”.

Попробую написать кратко, хотя не уверен, что получится.

Есть две экосистемы – море и болото.

В болоте всегда спокойно, никаких перемен и революций.

Там тихо, стабильно и надёжно: всегда есть шанс, что завтра ты свою тину найдёшь на том же месте, где оставил.

И есть море.

В котором случаются шторма.

Когда штормит – это, конечно, плохо попадающим в передрягу кораблям, но и не менее завораживающе красиво, потому что вот это-то и есть естественная жизнь моря, естественный ход событий.

То, что происходит у соседей (надеюсь, идущее на спад), – это кипение общества, в котором не заболачиваются процессы. Они трансверсально, порою сметая друг друга в своей противоположности и несовместимости, вспыхивают на поверхности, чтобы открыть новые горизонты и чтобы увидеть новые красоты моря после бури. Да, в такой момент гибнут и идут ко дну корабли, потому что море не выдаёт гарантийных талонов на жалкое существование.

Тот, кто действительно верит, что Россия и Украина – это части одной огромной и неделимой макросистемы, тот не может не переживать за происходящее. Тот не может потирать руки и говорить: так-то вам.

Значит, это не совсем по-братски.

Или какие-то, значит, тухлячные у тебя отношения с братом, если ему, ушедшему и сформировавшему свою семью, ты желаешь зла.

А море – это всегда беспредельные возможности плавания, но за этот простор ты платишь неустойчивостью, которая настоящим смельчакам только прибавляет смелости.

Те, кто кричит, что “там-одни-фашисты”, “да-там-гражданская-война”, — уподобляются тем, кто в ответ на вопрос “Что такое море?” выдаёт “Ну это там, где одни акулы и пираты.”

Да ну и собственно говоря.

Моим друзьям, которые это от меня уже слышали. Не раз.

И всем украинцам, которые этого не прочитают, потому что, увы, чтобы быть прочитанным, нужно иметь деньги и раскрутку в солидных изданиях, а у меня есть только умение формулировать мысли, но не продавать.

Вы добиваетесь своего. Вы хозяева собственной страны.

Вы не ждёте царя-батюшку или феодального сюзерена.

Вы расправляете паруса и идёте по выбранному курсу.

Сбиваетесь, теряете лучших из смелого экипажа, но – идёте.

Вы не дали заморочить себе голову.

Море, полное опасностей и приключений, куда интереснее и заманчивее непреходяще стабильного болота.

В этом море не только пираты и цинга, в нём захватывающие закаты и рассветы, в нём – обещание новых гаваней и новых встреч, новых открытий и новых обретений, тут плавают красивые дельфины и летают обворожительные чайки.

Знаете, братья: так держать.

Вы ведь по сути отстаиваете не только своё гражданское общество и своё право диктовать властям то, что считаете должным. А не то, что считают нужным навязать вам.

Вы сеете эти зёрна и у нас.

Которые, возможно, когда-то проклюнутся.

Вы скидываете средневековое понимание власти как феодальщины и лагерщины.

Мы же пока живём в позиции трусов.

Пескарей.

Жить – дрожать. Умирать – дрожать.

Скулить, что нас грабят и что нами правит горстка вертухаев.

Вместо того, чтобы броситься в непредсказуемые, неоднозначные, но всё же – процессы.

Смело выйти в плавание.

Вы уже далеко уплыли от нас. Вам не нужно вступать в Европу.

Вы уже Европа, раз не проглотили по-азиатски унижения и заступились за попавших в тюрьмы взбунтовавшихся товарищей.

Раз добились их свободы.

Плывите. Может, и мы нагоним.

28 January 2014. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Узбекистан – Россия. На P.S.-Shock

Меня очень сложно уличить в какой бы то ни было лояльности к чему бы то ни было связанному с чиновничеством.

Своим друзьям, уже достаточно высоко забравшимся на уровень не то что какой-то региональный, но даже вполне себе федеральный, я всё говорю прямо.

Как думаю.

Поэтому приятное мне приятно подчеркнуть даже самому.

Ибо его скупо мало.

Впрочем, решайте сами.

12 января 2014

04:45

Аэропорт Восточный (2) в Ташкенте

Таможенный контроль

У меня проверяют паспорт и декларацию.

-А вы валюту правильно указали?

-Да, разумеется. Я даже округлил в большую сторону.

-Пройдёмте со мной.

Я прохожу в отдельный кабинет.

-Выложите на столик всё, что у вас в карманах.

Выкладываю записную книжку, ручку, книжку, которую читал, оба паспорта, кошелёк, ключи.

Меня облапывают в поисках скрытых богатств.

-Покажите кошелёк.

Я показываю.

В кошельке лежит полторы тысячи рублей.

Двести долларов.

Двадцать тысяч сумов (около 8 долларов).

Как и указано.

-И это всё? – он был явно разочарован.

-А вы как хотели? Я же так и написал.

Он никак не может осознать, что в России никто не таскает наличку килограммами, как они.

И что на карточке у меня может быть предостаточно.

(У меня вообще всегда не больше штуки на мелкие расходы.)

В самолёте соседкой была дама, которой, хоть её и не таскали в комнатку, заявили:

-Вообще-то вы не имеете права без спецразрешения вывозить с территории Узбекистана российские рубли.

-Что? – ошарашенно спрашивает она. – А ничего, что я гражданка России, что это моя национальная валюта, которую я в России мало того что заработала, так ещё и привезла?

-Покажите въездную декларацию…

12 января 2014

04:55

Аэропорт Восточный (2) в Ташкенте

Паспортный контроль

-Паспорт.

Щёлкает штампиком.

Кидает.

12 января 2014

10:30

Аэропорт Домодедово в Москве

Паспортный контроль

-Здравствуйте, – очаровательная девушка смотрит в мой паспорт, – Алексей. Вы в Ташкенте были проездом?

-Нет, друзей навещал.

-Как погода в Ташкенте?

-Ташкентские смеялись, что я привёз московский холод – и с возвращением его забрал.

-Только в Ташкенте были?

-Нет, пару дней в Самарканде.

-Где больше понравилось?

-Ой, по мне оба такие разные и впечатляющие.

-Ну прекрасно. С возвращением.

12 января 2014

10:45

Аэропорт Домодедово в Москве

Таможенный контроль

-Доброе утро. Ваши сумочки на транспортёр, пожалуйста.

Сканирует сумки.

-Спасибо.

12 January 2014. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Каримовское око

Валентина Михайловна накануне показывала особую конструкцию её квартиры.

В её девятиэтажке, как и во многих подобных типовых многоэтажках, видны прочные балки в проёмах (по сути – несущие стены, только очень и очень мощные).

Такое архитектурное решение было предложено после землетрясения 1966.

Валентина Михайловна, словно девочка, прыгала по квартире и объясняла:

-Когда начнётся землетрясение, я должна стать под этой вот балкой.

Эта балка – часть противоударного остова дома.

Плита настолько огромна, что под ней можно стоять, как под портиком.

То, на чём стоишь в дверном проёме, – такая же мощная балка нижнего этажа…

…Я стелю постель и укладываюсь.

Моя хозяйка уже мирно посапывает в соседней комнате.

Я бумкаюсь на огромный диван и долго-долго смотрю в потолок.

Залипаю.

Внезапно меня будит дикий вопль кошки, словно выброшенной из окна.

В этот же момент в окно ударил яркий свет целенаправленного прожектора.

Где-то залаяла собака, но раздался глухой выстрел.

Собака взвизгнула и затихла.

Видимо, навсегда.

Словно гипнотизированный, я лежу на кровати и смотрю в потолок.

Боковым зрением ощущаю усиливаюшийся целенаправленный свет.

В комнату ворвалась хозяйка.

-Лёша, вставай – и быстро под балку!

Я выскочил из кровати и встал в дверном проёме напротив хозяйки.

-Что это? – сдавленным шёпотом спросил я.

-Это “каримовское око”. Дочка придумала. Око сканирует дома, выискивая тех, кто без прописки.

-Но…

-Тсс.. слышал кошку выбросили и пристрелили собаку? Око реагирует на живую кровь и прописку. Поэтому животных уничтожают при приближении сканера. Сейчас будут уничтожать моих попугаев на балконе. Уничтожат и нас, если мы шелохнёмся или выйдем из проёма.

-Вас-то за что?

-Приютила того, у кого в Ташкенте нет прописки.

Я замер.

В этот момент окно в лоджии разбилось, с клетки слетело ночное покрывало попугайчиков, и в разбитое стекло протиснулось что-то шарообразное.

Его взгляд-свет скользил по комнате, но мы в проёме оставались в темноте.

Попугаи в клетке бешено орали и метались между прутьев.

Око зашипело и испустило пар.

Попугаи смолкли.

Машина ещё раз просканировала комнату и вывалилась из разбитого окна.

Этажом выше разбилось окно на кухне.

Там раздался визг и плач ребёнка.

Но яркий свет всё равно продолжал пульсировать.

…В ту ночь семейная гостиничка, где я остановился, погрузилась во мрак, как и почти весь Самарканд.

Где-то пробило старый советский кабель.

Я поднял голову от простыни и увидел на тумбочке мигающий бесшумный вызов запоздалого звонка на телефоне.

11 January 2014. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Тетя дакумент махаль. Два

В Ташкенте со скандалом и боем я получил обратно свой паспорт.

Называется, решил всё сделать по закону.

(Как я теперь понимаю иностранцев, которые хотят делать в России бизнес по всем законам, а получают истории сродни моей паспортной.)

Приехав к Валентине Михайловне, я потащил её в РОВД. Регистрировать меня.

В моём представлении регистрация – это переписать у меня данные, спросить, когда я улетаю, поставить штамп в паспорте и – до свидания. Дальше вы отправляйте свои запросы как угодно. Куда угодно. Хоть ишаками через весь Туркестан и голубями обратно.

Паспорт у меня забрали, и я никуда не мог двинуться.

Ни капли не жалею, что Ташкент изучил досконально, но 7 января 2014 затяжка с паспортом уже приобрела просто наглые формы.

-Всё! – закричала Валентина Михайловна. – Нервы у меня ни к чёрту! Где моё ментовское удостоверение? Поехали!

Зря, думаю, хватается она за документы пятнадцатилетней давности.

-Вот мой документ! – машет она перед носом офицера-паспортиста.

-Ну и что? К 18:00 приходите, как я и говорил.

Я прихожу, уже изрядно вымотанный, к 18:00.

В окошечке на выдачу мальчик говорит:

-Э-е-е, брат. Слющай, ты тот кабинэт нэ хады. Тётя дакумэнт махаль, хватит.

Опаньки. Уже прошушукались. Таки сработало.

-Вон твой регистрация идёт.

Я не могу представить себе, какими округлившимися глазами я смотрел на всё последовавшее.

Вносят коробочку с какими-то листочками.

Оказывается, это так называемые “ответы от адресного стола”.

Что оказалось.

Они отправляют заполненный мною бумажный запрос (!) в “адресный стол”.

Из этого запроса руками вырезают специальный такой квадратик с моей фамилией.

Ищут у себя там в папках, не значится ли моя фамилия в Узбекистане (а вдруг? – кодируюсь тут с российским паспортом, претендую на ташкентскую прописку, мало ли нас таких тут бродит).

Пишут на обороте: “зарегистрировать без прописки”.

Отправляют назад в РОВД.

Потом это всё начинает писаться и штамповаться в моём присутствии.

Работы – на десять минут.

Собственно, что и требуется – взять мой паспорт и зарегистрировать меня.

-Сэйчас началник подпишет.

Начальник в итоге подписывал час.

А они просто сидели у него в кабинете и трепались.

Я схватил паспорт и выбежал на улицу.

Посмотрел на календарь в телефоне.

Угу. Второе десятилетие двадцать первого века.

9 January 2014. – Tashkent (Uzbekistan)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Тётя дакумэнт махаль. Раз

Теперь зато я уже совсем хорошо понимаю, с каким шоком и ужасом приезжают к нам иностранцы.

Какими глазами они смотрят на нас, дикарей.

Чувствуют, поди, то же самое, что сейчас я, пока тут, в Узбекистане, на “реабилитации девяностыми”.

1

Я всегда думал, что пожилой профессор, падающий в обморок при виде какого-то, казалось бы, пустышечного дела, – это художественная гипербола.

Сегодня стоял и не мог двинуться с места, глядя, как три узбека, размахивая шпаклёвочными мастерками, замазывают кусок стены в одной из медресе Регистана.

Смотрю и понимаю, что у меня сейчас без всяких шуток и преувеличений подкосятся ноги.

Уже и без того изуродованный и крошащийся Регистан (который никто, видимо, и не думает реставрировать по всем мировым законам и канонам) вальяжно замазывают белой извёсткой.

-Боги… – вырывается сдавленно у меня.

-Здорово, да? – спрашивает узбекская дамочка с тремя детьми и мужем, оказавшаяся рядом.

-Но… это же преступление…

-Почему? Они же новую мозаику класть будут.

Думал, осяду на пол ровно в этот миг.

Нет, далеко не гипербола, сверкнуло у меня в голове.

-Здесь же только специалисты что-то делать имеют право, а не рабочие с мастерками… вы неужели не видите, как проведена “реставрация”?

-А что-то не так?

Я ткнул пальцем в стену.

Сковырнул кусок кирпича и лепесток панно.

Мне на руки высыпалась труха вперемешку с песком.

Семья пожала плечами и ушла.

В мавзолее Амира Темура мне сказали, что реставрация интерьеров всех имеющихся в Самарканде памятников проводится из папье-маше.

9 January 2014. – Tashkent (Uzbekistan)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

По Шёлковому пути

Ну… здравствуй, Самарканд.

Вот, наконец, я увидел тебя – уже не на монетке и не на картинке.

Помню, как в детстве разглядывал я ту советскую юбилеечку.

И всегда почему-то думал: нет, никогда не увижу.

А потом мы шлялись с Кирой по аллейкам нашего университета в Штатах, и она мне часто рассказывала про свой родной город.

Самарканд.

“Самаркандская девочка Кира…”

И что-то там ещё была за строчка.

Уже не помню.

Лимерик какой-то.

Пятистишие.

И вот я тут.

…Подхватив сумку с самого раннего ранья, я выскочил на улицу – ловить машину к вокзалу.

“Скоростной поезд Афросиаб отправляется от первой платформы…”

Изящный клювик кабины машиниста.

Тюк-тюк.

Мимо гор, сквозь туман.

Птица – тюк-тюк.

“Дорогие пассажиры, в пути скорость нашего поезда будет достигать 230 километров в час…”

Обскакали узбеки.

Только где-то в районе Вышнего Волочка наш “Сапсаша” разгоняется до 220. Про нижегородское направление я молчу. Смех сквозь слёзы, с какой гордостью машинист говорит про “в пути наш поезд разовьёт скорость до 160 километров в час”.

Ах да. В “Афросиабе” же ещё завтрак дают и мороженку предлагают.

Какая же зима – да без мороженки?

Мы мчались мимо разваленных кишлаков, вдоль раздолбанных улиц, покосившихся и обтрёпанных домишек – короче говоря, такой же в точности пир во время чумы, как и у нас.

Первый же попавшийся водитель маршрутки начал звать “нэ-начуй-там-начуй-у-мэня”!

Ну окей, если уж вообще ничего не подыщу.

Позвоню. Давай номер.

-Нэт, ты слющяй. Ми ведь всё-таки с тобой земляки.

У-у-у-у, думаю, щас загнёт про то, как работал в Москве.

-Зэмляки ведь, правильно? Все ведь в Советском Союзе родились.

Что ж это я всё чаще и чаще слышу тоскливые нотки по Советскому Союзу?

Хотя.

А ведь и правда. Была огромная страна.

И самое главное, людей ведь мало волновало, в чём особенности мировых политических передрязг.

Хотелось (да и хочется) только одного: чтобы со своими политиками и религиями отцепились и не мешали жить, чтобы люди просто могли передвигаться и жить там, где хочется.

Хотя какое там.

Здесь до сих пор институт прописки.

У Валентины на этаже живёт андижанская семья.

В Ташкенте своя квартира 15 лет.

А прописку получить не могут.

-Слющяй, – всё не унимается мой маршрутчик, – а ведь маладэць Путин. Ми же теперь в Таможенный Союз будем, да! Торговать можно будет свободно, да. Я тогда свою баранку брошу, я нэпрэмэнно снова куплю болшой фура. Я снова хочу товар к вам туда-суда, туда-суда.

Валяй.

Наши всё равно только водку глушить умеют.

Ещё двое тут же зазывают “пить-чай-да”.

Ромка Устинов любитель подобных острых ощущений.

Вот он бы точно тут же бросился бы пить с ними чай да ночевать где придётся.

Я ограничился комнаткой в семейном отельчике.

В конце концов, поработать нужно и сегодня вечерком тоже.

Но всё же прежде всяких работ и разговоров стою я на площади Регистан.

Я стою – и не могу понять, то ли глаза слезятся от ветра, то ли просто слезятся.

Вот он.

Рукой подать.

Какой ты, ети-тя-в-задницу, искусствовед, если не видел Регистана?

8 January 2014. – Samarqand (Uzbekistan)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Огохлик, понимаешь, давр талаби!

Всё сложилось само собой. Затянувшаяся эпопея с регистрацией, которая, к счастью, благополучно разрешилась, вынужденность изучить до крошки Ташкент (как, впрочем, я и хотел), Ваня, который попался мне в первое же утро…

Но эпопея – то был удел дня следующего (то есть сегодняшнего). Огохлик тут, понимаешь, полный давр талаби. Бдительность, бишь, требование времени.

-Эх, Лёша… Завтра мне на работу.

-Я искренне рад, что всё так сложилось, – ответил я, когда мы проходили по подземному переходу Айбек – Минг Урик.

-Стой! – Ваня замер, показывая на пустынную улицу Афросиаб. – Сейчас Каримов домой поедет.

-Откуда ты знаешь?

-Мне шепнули. Смотри сам!

Вдоль дороги через каждые двадцать метров стояли в почётном карауле милиционеры. Чуть поодаль от трассы уже стояли не только мы, но даже и романтические парочки, которые, обнявшись, в точности так же смотрели на ту же Афросиаб.

…В тот день мы с Иваном встретились в три часа дня на крайней станции зелёной (Юнусабадской) линии, “Хабиб Абдуллаев”. И решили пройти до Минг Урика, то есть вдоль всей, пусть и недлинной, ветки.

-Интересно с тобой гулять. Ты всегда что-то придумываешь.

-Да ничего абсолютно особо придумывать и не нужно. Просто ставишь себе в задачу найти что-то требуемое, но не совсем очевидное. Вот мы, например, так и не угостили меня самсой с тыквой.

-Ах да. Ты же мясо не ешь… Ну пойдём в сторону телебашни и рынка Алай. Будем искать самсу.

Как там у нас говорится?

Самое увлекательное путешествие по Петербургу начинается со слов “Я знаю короткую дорогу”…

И потекли часы петляний по улочкам махаллей, дворикам, пустынным переходам и подземным парковкам, в которых отсутствие людей вообще кажется более устрашающим, нежели гомонящая толпа… Расспросы, вопросы, отправления нас от одного тандыра к другому…

…В конце концов в наших желудках таки бултыхалась самса, а мои ноги были стёрты в хлам. Бортовая молескиновская книжечка уже была испещрена заметками для книги – вдоль и поперёк.

Небо было затянуто тучами, и внезапно свет ослепительных неоновых фонарей президенсткой трассы прорезал налетевший сверху снег. Пороша кружилась и падала под ноги, а я шёл, нарочито прочёркивая длинные линии на чёрно-белой асфальтовой дорожке.

“Завируха мяцэ завируха,

ты куды мянэ кличаш, паслухай…”

-Что это? – встрепенувшись, спросил Ваня.

-“Верасы”.

-А напой ещё раз!

“На дварэ ни машын ни людзей,

на дварэ ни машын ни людзей…”

-Сегодня же Рождество, – вдруг почему-то вспомнил он.

-Да? Прикольно, – я стараюсь отмахиваться от этих религиозных разговоров.

-А ты не празднуешь Рождество?

-Ну мы же с тобой ели сегодня пиццу и пили чай. Не это ли праздник?

-Да.

Он помолчал и вдруг заговорил совсем о другом:

-А ведь мы же все что-то друг от друга хотим?

-Конечно. Желание чего-то друг от друга заставляет мир вращаться.

-Думаешь? Я вот захотел с тобой пообщаться, потому что ты русский из России.

-А что в этом плохого? Я тоже захотел пообщаться, и мне уже пофиг было на эту неполученную регистрацию – и даже на музеи, хрен бы с ними сто лет. Я с тобой по-настоящему ногами город почувствовал.

-Да я не меньше узнал от тебя и вместе с тобой.

-Ну вот видишь. Самое главное не стесняться быть честным с самим собой, что всё в мире делится на товары и услуги.

-Как-то ты жёстко… Ну какую услугу я оказывал тебе или ты мне?

-Самую огромную из всех возможных. Ту, за которую я никогда человека не забываю.

К тому моменту трасса уже затихла в ожидании кортежа.

Ваня словно сам же и оправдывался:

-То есть?

-Чем больше у тебя опыта общения с миром и людьми в этом мире, тем ты больше понимаешь связь всего со всем. Когда ты перезвонил в первый вечер, я понял, что эти несколько дней стучатся ко мне сами. Но и я же понимаю: мир – это настолько маленький комочек, что никогда нельзя точно сказать, за каким углом я спрошу у тебя: “Ваня, чем теперь могу быть полезен я?” Ну а уж меня-то в Сети не найти трудно.

Не очень улыбчивый, он улыбнулся.

В этот момент проехала первая чёрная машина.

“Проверяющая”, объяснил он мне.

Потом промчался кортеж из пяти чёрных и затонированных.

Опять пахнуло девяностыми.

“Членовоз”, откуда-то вспомнилось мне подзабытое словцо.

Милиционеры сняли оцепление и разрешили обычное движение.

Снег пошёл ещё сильнее.

На противоположном светофоре качнулся автобус, заждавшийся разрешения ехать.

Он пересёк перекрёсток и пришвартовался к остановке.

-Твой пятьдесят восьмой на Дустлик, Ваня…

7 January 2014. – Tashkent (Uzbekistan)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Машина времени

А за окном шёл вечерний снег. Ночной Ташкент с высоты восьмого этажа прекрасен.

Я стоял на пороге и собирался в магазин. Звонок в дверь.

-Кто? – спрашивает Валентина Михайловна.

-Ета я, Азизь.

-Ах, сосед, – объясняет мне Валентина Михайловна.

Открывает.

На пороге стоит сногсшибательного восточного вида мальчишка лет двадцати и улыбается.

-Что, Азиз?

-А у вас пять тыщ нету?

-Азиз! Зачем тебе деньги? Мать же приготовила еды и сказала денег тебе не давать! Она перед отъездом всего наготовила!

-У меня еда кончился…

Я стою и, не веря своим глазам и ушам, наблюдаю за развитием сюжета.

-Нету, Азиз.

Азиз поворачивается и собирается уходить.

И тут Валентина Михайловна кидается в комнату к кошельку.

Достаёт пять тысяч (около двух долларов) и даёт Азизу.

-Азиз, на что тебе? Объясни!

-Я еда купить. У меня продукти кончился.

-Да ты врёшь!

-Да не вру я!

Азиз убегает к лифту.

Дверь закрывается.

-Эм, – в недоумении смотрю я на хозяйку. – Это у вас нормально?

-Да жалко мне его…

-Лютые, блин, у вас тут девяностые. Как на машине времени перелетел. Я сейчас подобное даже представить себе не могу. Ровно так было и у нас лет 15 назад. Мы бегали к соседям и могли вот так запросто что-нибудь поклянчить, но вместе с тем так же в точности слушали от взрослых рассказы-страшилки про целиком расстрелянные семьи и про пропавших и ненайденных в течение пяти лет людей. Воистину, девяностые.

Это долгие вечера необычайных её рассказов про то, как ограбили тех-то, убили тех-то всем семейством, там пропал такой-то, здесь поймали три грузовика с наркотой. И вместе с тем такая простота и открытость в общении соседей.

Какого характера соседи, можно догадаться: профессура университетов, сотрудники министерств, милиционеры высоких рангов, военные. В общем, всё будет ясно, если я скажу очень просто: я живу в двух кварталах от Мустакиллика, главной площади Узбекистана…

…С Ваней мы договорились на выходе из метро Чорсу, на входе к рынку.

Только я вылез из метро, как на меня накинулась толпа продавцов.

-Оу, хэлоу май френд, си май шоп! – кричал один.

-Ай гив дискаунт, – галдел другой.

-Щеньдьжь мани? Долляр? Ефро?

-Thanks, no.

Не тяну на русского. Ваня видел это всё, когда подходил сзади, и расхохотался.

-Пошли отсюда. Мы просто прогуляемся по рынку, а потом пойдём к медресе Кукельдаш.

-Рынок тоже лютый. И ещё. Я, кажется, начинаю понимать, почему меня принимают за “совсем-совсем” иностранца.

-Почему?

-Посмотри, во что я одет. И во что вы.

-Ну да… Яркая красная спортивная сумка и светлая одежда. А тут всё чёрное.

-Так одевались мы в девяностые. Вот на таких смрадных рынках.

Это развалы мерзких спортивных штанов, убогих кед, каких-то “элитных” лифчиков (стираных явно не по одному разу), рваных колготок, чёрных курток-косушек, шапок-“гондонок”, в каких у нас сейчас изображают мужичков из рабочих кварталов, дешёвых побрякушек, сделанных “под золото” из хреновской пластмассы.

-Много похожего на Россию?

-Знаешь, сколько кордоны ни ставь, а именно вот в такие моменты я не чувствую никакой особой оторванности от наших привычек. Разве что у вас здесь всё примерно как в наши девяностые. И много ментов. Повсюду. Просто кишит. Проверяют сумки на входе в метро. Хотел бы я посмотреть, как они все сумки проверяли бы, будь у них поток, как у нас на Киевской.

Мы вошли в Кукельдаш.

-А я бы хотел уехать отсюда в Россию.

-Так за чем стало дело?

-Я родился-то в Ташкенте. Тут вырос. Кто меня ждёт в России?

-В этом отношении ты не одинок, поверь. И нас в России самих тоже никто не ждёт. Мы так же в точности никому у себя же не нужны, поэтому валим дуром прочь, если есть мозги или хотя бы деньги. Так что многое тебе будет узнаваемо и просто. Дикая бюрократия, отношение властей к тебе, словно ты их раб, постоянное колочение башкой об стену. Ты знаешь, что такое настоящее цивилизованное государство?

-Ну… где хорошо… где люди богато живут.

-В Саудовской Аравии тоже вроде как не бедно живут. Нет, друг мой. Цивилизованное государство – это где ты в состоянии найти своё личное счастье и развитие. А это значит, что ты будешь иметь право работать кем тебе нравится, любить кого тебе нравится и молиться тем богам, каким считаешь нужным. И тебе никто не будет бегать и совать свои представления о личной жизни в глотку. Ни церковь, ни государство, ни фобское общество.

Мы вышли на Мустакиллик. Пацакам снова разрешили радоваться до 20:00. В 20:00 пацаков разгоняют и гасят ёлку. Всё, радости закончены, все по пещерам. А до этого момента под присмотром эциллопов они катаются на каруселях и веселятся. Эциллопы повсюду. Чтобы правильно радовались.

На входе дяди-минцанеры внезапно останавливают нас. Как обычно, покажите сумки. Вечер уже поздний, поэтому фотоаппарат я свернул в футляр.

-Это что?

-Фотоаппарат.

-А вы куда идёте?

-Погулять, – отвечаю, опешив, я.

-Вы сюда точно гулять?

-Ну да. Ну если нельзя, мы пройдём параллельной улицей, – я вхожу в ступор.

-Так, а документы у вас есть?

-Да, разумеется.

Я подаю паспорт. Ваня тоже готовится достать свой.

-Так, так. Гражданин какой страны? – смотрит в мой паспорт. – Ах, Россия. Извините, проходите, пожалуйста, мы думали, вы без лицензии зарабатывать фотографированием идёте. Проходите, проходите, хорошей прогулки.

Ваня подаёт свой.

-Ваш уже не нужно, вы ведь вместе? – с улыбкой говорит Ване дядя-минцанер.

Я впервые в жизни погордился за свой потрёпанный общегражданский паспорт, который в 2013 искупался в абхазской Гурипсте и который тогда жизнь чуть не покончил вместе со мной.

Как там было? “Смотрите, завидуйте, я гражданин…”

Смотрю на Ваню.

Ага. Советского Союза. Когда-то.

Мы шагнули на Мустакиллик.

5 January 2014. – Tashkent (Uzbekistan)

Categories
Телеграф. Это постскриптум

Иностранец

-Гость?

Я посмотрел на парнишку, который по пустынному переходу поднимался впереди меня.

-Что-то вроде того, – ответил, улыбнувшись, я.

-О, ты по-русски говоришь. Я сначала подумал, что ты совсем-совсем иностранец.

-А так я не совсем иностранец?

-Нет, ну иностранец… Из России…

Иностранец. Вот как.

Обычное дело, кстати. В упор за русского не принимают.

Мы разговорились, и как-то само собой вышло так, что просто пошли гулять.

Это было первое моё утро в Ташкенте, и мне было позарез нужно сделать регистрацию. Ибо без неё не могу в Бухару и Самарканд.

Да и Иван очень захотел общаться. Видимо, отвечая на мой молчаливый вопрос относительно такого желания, он пояснил:

-Мне тридцать один год. Я русский. И я никогда не был в России… Я очень хочу пообщаться с русским, который живёт там. А тем более…

Он замолчал.

-А тем более – что?

-Ну… какая у тебя речь… о чём и как ты говоришь…

Это уже второе подобное признание, которое я слышу. Валентина Михайловна, подруга моих родителей и моего дяди, у которой я остановился, начала рассказывать подробно и о своей жизни.

Она родилась в Оренбурге, и так получилось, что 1991 застал её в Ташкенте. Друзья, подруги, “множество дорогих могил”. Она осталась тут. Ей всучили узбекский паспорт.

-“Отрежем подбрюшье от России” – вот та фраза, за которую я не прощу Солженицына, – распалилась она. – Подбрюшье! Казахстан! Узбекистан! Киргизия! Подбрюшье. Отрезали и бросили. Бросили вместе с миллионами русских, которые тут родились и живут.

И тогда я решил распроститься с Москвой,

и вдвоём со своею ещё не вдовой…

Я сижу, слушаю её; я брожу с Ваней по городу; я понимаю всю эту адскую обиду. И в который раз, будучи тем самым “мальчиком-космополитом”, который, в отличие от псевдоучёных-говнополитологов, ездит по миру, краснею за всю мерзость, которую творят с нами. Просто с теми людьми, которых бросили и не подумали. Зато у нас будет окуенная Пятьдесят-Олимпиарда. Снова чувствую себя виноватым за то, за что оправдываться должен не я.

Регистрацию сделать при гостинице не получилось. “У нас новое постановление, у нас новое постановление”,- очевидно, что услугу они перестали предоставлять совсем недавно.

Пришлось Валентину Михайловну тащить в РОВД.

Девочка, заполнявшая документы, задаёт вопрос:

-Вы до какого числа здесь?

-12 января 2014 самолёт обратно.

-Ну я вам регистрацию на месяц сделаю.

-Это на что-то влияет? – спрашиваю я.

-Нет.

И дальше эпические “восточные штучки”.

Сдирают с меня денежку за заполнение документов, сдирают с меня госпошлину.

(Госпошлина – отдельная вещь. Нужно в кассу дать денежку в долларах (пять), мне выдадут сертификат и разменяют эти пять долларов на сумы, которые я отношу в соседнее окно. Дать девочке в первом окне сумы я не могу, только доллары, купить у неё пять долларов тоже не могу, потому что могу дать только долларами; дать сразу во второе окошечко сумы тоже не могу, потому что мне должны разменять пять долларов, которые я дам, чтобы мне выписали сертификат на размен пяти долларов и выдали сумы. Вот-вот. Я ржал так же.)

И мы идём подавать паспорт и заявление в кабинет.

-7 января 2014 после 17,- служащий в милицейской форме захлопывает папку.

-Как? – мы охаем оба.

-Ну три рабочих дня. Суббота-воскресенье выходной.

-Но мне нужно в Самарканд выезжать.

-Вы не можете без паспорта выехать с территории Ташкента.

То есть девочка никак не могла включить мозги и поинтересоваться, знаю ли я дату готовности регистрации. Тогда бы я тупо умотал в Бухару и получил там просто регистрацию при гостинице.

Моя судьба была предрешена: прогулки по Ташкенту, подтверждение тем моим замыслам, которые я теоретически вынашивал в голове, когда начинал работу над анонсированной 2 января 2014 книгой.

Плюс вычёркивается Бухара. Значит, второй раз полечу туда уже не один.

Вечером мне перезванивает Ваня. Видимо, по определителю номера.

-Странно, – подумал сначала я.

У нас так не совсем принято.

А потом махнул рукой. Ну раз оно само стучится. Значит, открой.

-Ты что делаешь завтра?

После короткого обсуждения назначились на три у метро Космонавтов.

Я несколько нехотя принимал это приглашение. Но мозгами знал: то, что начинается нехотя, обычно приносит большие приятные неожиданности.

И главной неожиданностью стало внезапное для меня открытие “второй волны модернизма” в архитектуре. Ведь Ташкент после землетрясения 1966 создал все предпосылки к тому, чтобы таким заповедником стать.

Я никогда особо не обращал внимания на монструозные выверты шестидесятых-семидесятых в советских городах. Серые, страшные, неуклюжие, но в Ташкенте их коснулся солнечный луч лёгкости, и вот уже обычные жилые девятиэтажки оказываются оформленными каждая уникально, а совокупно – вписанными в неповторимый ансамбль, не диссонирующий с редкой сохранившейся доземлетрясеннической застройкой. Я понял, что нашёл для себя то, что искал. То, что искал для книги.

Под конец мы нашли для меня кафе с вайфаем. И разумеется, это кафе в трёх шагах от моего дома. Coffee Club на Рашидова, 40.

Я рассказывал и показывал Ване разные фотографии, что-то зачерчивал на листках бумаги. Ваня слушал и вдруг выпалил:

-Как это всё здорово… А ты Россию любишь?

Я оторвал голову от чашки кофе и записной книжки и впервые за все часы общения посмотрел ему в глаза…

4 January 2014. – Tashkent (Uzbekistan)