Categories
Прочеркон

Кризис по последнему слову науки

В восприятии истории человеку свойственно одно из двух – или идеализировать прошлое, при этом демонизируя настоящее и будущее, или, напротив, демонизировать прошлое, чтобы оттенить «удачность исторического момента и перспектив развития».

Можно ли в пределах, скажем, сугубо биологии демонизировать крокодила или идеализировать белку? Нелепо. Любое наделение аксиологическими чертами будет тогда носить сугубо метафорический характер, выводящий за рамки биологии в поэтику («По улице ходила большая крокодила», «Белка песенки поет…»).

Получается, что это уже не наука в том понимании, в каком она существует в чистом виде, а именно: наука является наукой тогда, когда в определенных условиях исполнение определенного закона будет приводить к определенным результатам. А история притязает на научность. В какой степени идеализация и демонизация – научные термины?

Можно ли исторические события привести к такой модельности? Пока не получилось ни у кого, хотя всем интуитивно понятна цикличность процессов. Оценка горизонта событий для нас по-прежнему поэтический характер, граничащий скорее с искусством.

Двадцать первый век в прошлом кто-то идеализировал, а кто-то демонизировал. Обратите внимание: мы в нем просто живем – и какие бы проблемы ни возникали, мы их просто пропускаем через себя, как это и должно мыслящему животному. Или считаем убытки от кризиса, вытрясая похудевший кошель.

И здесь у меня провокационная мысль: если экономика, которая ныне впала в кризис, прогнозируема математически, то почему же она таки впала в кризис? почему все мои друзья-экономисты шипят, что «никто не мог такого предсказать»? А если не мог предсказать, куда, спрашивается, смотрела математика?

Или все же не стоит сбрасывать историческое развитие со счетов, ведь броски истории как-то влияют на нее? Наверное, влияют, наверное, не стоит. Значит, экономика – тоже эпиметейская наука, как и все теории искусства, которые строят модели только постфактум – когда дрова уже наломаны и готовы к укладке штабелями?

26 September 2008. – Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Земля клятвенная

День второй.

Остров Валаам.

Вера в то, что ты делаешь, может создать мир, который осветит путь другим. Неверие же разрушит только того, кто сам ни в черта, ни в Бога не верит.

Так живут на Валааме, с большой радостью допуская паломников, стремящихся вернуться в наше едва не утраченное прошлое, но достаточно нехотя пуская иноверцев – если попытаться притащить их сюда организованными толпами. И, возможно, оно и правильно: пусть в карельских озерах останется клочок земли – неважно, что уже значительно оцивиленный,- но наш, интимный.

Ладога черными, как смоль непроницаемыми волнами растекается из-под киля – катерок пробегает мимо каменистых берегов, сложенных из проглядывающего из-под габбродиабаза и прикрытых тонким слоем навезенного чернозема. Пена, нежно их лизнув, ласкает и вопрошает: “Ш-ш-што?” А чайки, кружа над переливами волн, в ответ горланят: “Ка-ак?”

“Что” и “как”, правда, неуместно. Уместно: “ради чего?” – ради чего имеет смысл сорваться и ехать неизвестно куда? Пусть даже красиво и с комфортом…

Да ради того, чтобы найти почти недосягаемый островок веры среди безверья – в прямом и переносном смысле. Поверить, что чудо бывает, пусть даже изрядно сдобренное заготовленными рассказами тех, чьи тексты выверены до слова и, скорее всего, проверены на корректность.

И плиты бараньих лбов, как тут именуют пластины точеного камня охристого цвета, сложатся в причудливые мозаики вопрошания и отвечания. Речение феномена – непонимание его, вопрошание феномена – желание его. Открытие тайны евхаристии.

Фиолетовые леатрисы и флоксы, белые и розовые чайные розы, красные гвоздики, огненные хризантемы и белые матрекарии – сонм цветочных клумб пышной роскошью словно смеется над сентябрьской погодой: на Клятвенной Земле все не так – свой изумительный микроклимат и своя погода, по признанию многих, редко разочаровывающие посетителей.

За многоцветием вновь раскрашенных и отреставрированных храмов скрывается боль недосказанного и недоделанного – возможно, еще не выстраданного до конца, возможно, того, что не хочется открывать всякому и каждому. Алтари, амвоны, притворы, кувуклии при всей новодельности несут нескрываемую тайну – такую очевидную, но такую труднодоступную для большинства: храм подобен кораблю, несущему человека по морям мирской жизни к прозрению; и свет, полукружием струящийся сквозь венецианские окна и сквозь разрисованный барабан купола, словно кажется второстепенным отражением сотен свечей, которые возжигаются в храмах и часовнях.

А в Воскресенском скиту предстает взору уникальный по решению фарфоровый иконостас, фарфоровый киот, фарфоровые Царские Врата: все – тончайшей работы… Слепящая белизна дисгармонирует с мыслями, толпящимися в голове: и отступают они при входе в монастырское карре, именуемое тут смешным “восьмерик на четверик”.

История архитектурных и художественных стилей – это параллель нашей трагической истории вечного перехода острова из одного подчинения в другое, это характерная эклектика и постоянное заимствование – в зависимости от того, “с кем дружили”. Открытая архитектурная кладка колоколен, простое решение большинства краснокаменных сооружений, упор не на фиоритуры, а на цветовое соположение придают острову строгость и неподдельную нацеленность на что угодно, но не на земное. Мир горний – топонимика наивно повторяет Палестину.

Он же – табакерка, охраняющая святое, он же – вся наша характерная жизнь: раскуроченные водосточные линевки и полусгнившие пешеходные трапики, разоренная ферма и разрушенная часовенка в заросших мхом подлесках, стандартный турнабор для тех, кого пуристски именуют “паломниками”. И куча пластикового мусора по дороге к одному из скитов.

Все это стоит увидеть уже только ради того, чтобы проверить, умеешь ли читать за хрустящей корочкой скрытые смыслы. И поставить свечу за родных и любимых.

Это – Валаам.

19 September 2008. – Saint Petersburg (Russia)

Categories
Прочеркон

Двадцать лет спустя

День первый.

Санкт-Петербург.

Нет, ничегошеньки не изменилось со времен “Окна в Париж”, и даже раскадровка дворов-колодцев у меня на снимках один в один вышла такая же, как и те, что видела злополучная француженка… Петербург помойный оказался банален. А так хотелось, двадцать лет спустя, прокричать: Санкт-Петербург! Ты словно мир, которого мне мало! Но, даже живучи в Москве, себя почувствовал провинциалом…

Да – так и было, когда в первые минуты вливался в потоки метромассы, льющейся тут куда более густо, чем в Москве (и пусть мне не говорят теперь, что столичная подземка перегружена), да – так и было, когда, не веря своим глазам, я снова стоял перед Исаакием. Смутно – но помню его из далекого 1987…

Все не то – все какое-то потустороннее и реальное одновременно в этом городе, какое-то до остервенения серьезное и до детскости наивное, какое-то непредсказуемое, хотя и знакомое по кодифицированым образам – до самых мелочей: культурно концентрированный и изысканный небольшой пятачок центра и разруха – едва только стоит идти по Лиговскому вниз, заглядывая в переулки…

Или мы идеализировали тебя, милый ты наш?

И долго потом ищешь, что же в этом самом европейском городе России оставляет такие несовместимые впечатления, пока мало-помалу реечные двери покосившихся подъездов, зощенковские бани, вывески “Торговля товарами масскульта и билетами на театрально-зрелищные мероприятия” не сливаются в щемящую отметину “совок”. Увы. Там, на ростральных колоннах, Адмиралтействе, булыжниках мостовых, на фасадах Невского, на конях Аничкова моста,- да на всем! – лежит стигма осовеченности, с которой город не желает расставаться, сознательно пестуя довлатовщину.

Брести! брести по городу! Ничего другого не делая, как просто вдыхая его великую историю, глазами фильтруя то, что творит человеческое небрежение. Великое тем и отличается от преходящего, что с годами только молодеет, в то время как преходящее стареет и распадается. А зданию Этнографического музея морщины скукоженной краски вполне к лицу – словно седина, украшающая мудростью.

Сказать – шок, значит – впасть в трюизм. Не сказать об этом – солгать себе и городу. Площадь Искусств, Спас на Крови, Адмиралтейство – все какое-то неухоженное, обшарпанное, но в этом словно просматривается демонстративное презрение к бренному и телесному: ах, зато наша душа…

И ведь веришь, и ведь понимаешь, что душу-то старшего поколения никуда не деть: стоило мне на секунду задуматься на Итальянской, как снова попасть на Невский, как респектабельный бизнесмен остановился и спросил: “Что ищем?” – нечто невозможное в другом городе России. Даже больше того: несколько дней назад спросил так же в точности растерявшегося мужчину в Перово – в ответ получил сквозь зубы: “Ничего не надо – сам найду”.

В метро же почему-то читают лишь единицы. Все сидят, нахмурившись и уставившись в пол, или стоят, глядя в потолок. И рядом с бабулькой – типичной-типичной ленинградкой, у которой каждое слово журчит, как ручеек, и ради взгляда которой хочется просто жить, потому что от нее исходит тепло непобежденного города,- стоит деваха лет пятнадцати и орет в трубку: “Ты чо, мам, ахринела? Добрая такая, да? С какой стати у них отдельная комната? Да меня не ипет!”

Спрашиваю у милой девушки, стоящей впереди: “Вы выходите?” – “Как в первый раз – ну ваще! Такие вещи разве спрашивают?! На Василеостровской вообще-то выход во-о-о-он из тех дверей”. Ну конечно. Стыдно должно быть, молодо-о-о-ой челове-е-е-ек, а еще в культурную столицу приперся!

И, фоторгафируя крупным планом размазанную несколько раз по асфальту кошку, даешься диву: наверное, разворачивались. Улица же узкая. Много маневров надо. Учились. Рядом – Дом науки…

Просто ходить и фотографировать. Общаться, послушать рассказ недовольного жителя о том, какие нынче грязные бани (можно подумать, что-то изменилось со времен Зощенко), как люди срут и ссут в арках, лететь на Васильевский остров, зайти в еще более жуткий крематорного вида и запаха дворик, чтоб услышать грубое: “Неча тут фотографировать! Это вам не двор! Это наркологическая больница!” – “И вы гордитесь этой грязью?” -“Шагай, шагай, умник!”

И умник шагает по обтрюханным Линиям Острова обратно – к приступкам станции. Там целуется парочка – взасос и так нежно, аж завидно. Лет по семнадцать. Он – толстенький, низенький, волосики на головенке жиденькие, она – кишка на каблуках, волосы крашены красно-рыжим, губы нарисованы в полмордашки.

Что ж, думаю, если и таких замухрышек кто-то может любить, то и на меня, может, клюнут. Я ж ведь все равно тоже полюбил этот город – пусть с такой же обшарпанной горечью…

18 September 2008. – Saint Petersburg (Russia)

Categories
Прочеркон

Мы по Питеру катались…

Предвечерье.

Москва.

Питер помню смутно – и это с большой натяжкой. Шутка ли – 1987. Помню только, что мама привезла меня туда перед школой – подарок к началу учебы. Но, по всей видимости, у меня уже были зачаточные знания по английскому языку и русскому сленгу, поскольку квартиру мы нашли на улице Маршала Блюхера (скорее всего, той самой, которую Масяня увековечила в своих «Таблетках на Блюхера»): и для меня на всю жизнь она так и осталась Улицей Маршала Голубого Хера.

Хозяйка приобщила нас к «Паноптикуму» и «600 секундам» Александра Невзорова. Ну что-то было необходимо-бунтарское в нем в то время – бесспорно талантливое, хотя и с душком красно-коричневой смеси.

Стоял август – но не такой, какой у нас – со звездами и прохладцей, а какой-то удушливый, отвратительный. И город был пустынный-пустынный, как в ужастике – то ли перед нашествием вурдалаков, то ли перед ураганом, приносящим корабли с костями из потустороннего океана, то ли перед провалом в тартарары. Всегда казалось, что по улицам мы бродили одни – и голодные (это много лет спустя, когда начал изучать шведский, я прочитал «Голод» Кнута Гамсуна по-норвежски, потому что родственные).

На третий день мы каким-то чудом умудрились купить полкило конфет-«голышей», с которыми вечером пили чай. И хозяйка подкармливала хлебом. На четвертый день она даже мне пожарила яичницу из своих запасов. Совсем в тему было наше появление в каком-то мемориале, где висели клочки бумаги: «Умерла мама», «Умер папа», «Осталась одна Таня». Если бы дела пошли так и дальше – мои таблички вполне могли пополнить коллекцию.

А мы бродили и бродили – какие-то кони с дядьками (я даже с деловым видом записывал что-то корявой линией в блокнотик), какие-то дырявые статуи, подпирающие балкон, какие-то колонны с носами, большой музей на большой площади с каким-то штырем посередине… Сводящее брюхо… Чай, сквозь который можно смотреть на лунное затмение… «Дуньки на пляже»…

Лиговский проспект и когда-то любимая мамой забегаловка: у входа толпится народ. Скандал, шум, вопли. Дрожащей рукой мама показывает зачем-то паспорт – и нас впускают. Оказывается – кормежка туристов. А мы не ели уже пятый день. Заказали какую-то разваренную дрянь в горшочках, пахнувшую гнилым мясом и луковой массой, и немного камнеподобного риса. Мама поклевала – а я сидел и немного ежился. Я хотел к дядям и коняжкам на том небольшом мосту. Они же такие классные. Наверное, именно тогда я смутно понял, что и красота физическая есть такая же необходимость развития, как и все остальное. Я смотрел на каждую линию их тел и… просил маму взять мне одного с собой.

И белые ночи. Мостики, которые зачем-то чип-пых – вверх. А потом чип-пых – вниз. Только я этого не видел. Трамвайки не ходят. А нам ехать далеко.

Из Питера мы ехали в Москву к одной дамочке: мама говорила, что это ее сестра, а на самом деле то была достаточно дальняя родственница. К тому же еще оторва. Но по молодости красивая была. Возила маму к Тендрякову на дачу в гости: поговаривали, Наташка у этого самого Тендрякова была какое-то время в любовницах. Но теперь сидела на одиннадцатом этаже в Отрадном, вырезала эмблемки для школьной формы и пила горькую. А дочка Светка ползала по пыли и грязи под кроватью, давя тараканов. Потом успешно полезла по подвалам. (Где-то она лазает сейчас?)

Поезд тормознул посреди жары в Клину – дача Чайковского, как мне объяснила мама. Заклинило нас. И когда мы вылезли на Ленинградском вокзале, я бежал к телефону-автомату и кричал в трубку: «Тетя Наташа-а-а-а-а-а-а-а! Приготовьте поесть! Мама умирает с голоду!»

Чем-то встретит Питер завтра?

Узнаем – и попробуем жанр прямого репортажа с экспедиции «Питер – Валаам – Питер». До встреч здесь. Я ж всегда онлайн и уже почти полувиртуален.

17 September 2008. – Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Там, где рисует белым мелом…

Чтобы народонаселению весело шагалось по супермаркетным просторам – веселым строем счастливых потребителей, чтобы оно не кучковалось и не задерживалось, а хватало все подряд и поскорее выметалось на выход, уже давно придумано средство: ритмованная музычка из динамичка. Но я-то уже стою в очереди к кассе и восхищаюсь подборкой педертуара: ритмованная рэп-бубнилка – даже представляешь себе потненького негритоса с рельефной грудью и бицепсами да сисястую блондиночку в розовом. После «куплета» по всем правилам жанра есть намек на припев – и порой нот бывает больше трех. Прямо-таки мелодия.

После «куплета», пробубненного мальчиком, вступает блондиношка. Еротишным голоском, на текст вроде «I love you, you love me, Oh baby can’t you see?», блондиночка выводит мелодию, которую нам еще Пьеха пела: «И будет ветер белым-белым // С нитями звездных рек // Там, где рисует белым мелом // На тротуарах снег». С той лишь разницей, что ниспадания мелодии к пятой ступени не было (сложно же!), а сразу в тонику (проще же!).

Я тут же вспомнил, какой скандал Ульвеус и Андерсон подняли после того, как в свое время Мадонна «случайно процитировала» распевку из «Gimme! Gimme! Gimme!». Результат: сыр-бор, приведший к каким-то умопомрачительным штрафам за нарушение авторских прав.

И плевать бы разбираться с мелочами шоу-бизнеса, если бы не правовая деталь. Ну что вот нашим мешает раскопать горе-«композитора», что мешает узнать, в каких странах и на сколько мэлэнэ долларов прошло проталкивание «опуса», что мешает предъявить иск за плагиат?

Вот тебе и паблисити с раскруткой, вот тебе и компенсационные штрафы, вот тебе и умение защитить свои какие-никакие – пусть что ни на есть попсовые – ценности… Да что-то все никак…

14 September 2008. – Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Ветер перемен?

Хм, а ведь похорошел Нижний за лето, не сойти мне с этого места,- принарядился! И проступает былая, утраченная, местами провинциальная и немного претенциозная купеческость, которую мы знаем по фотографиям Карелина и Дмитриева,- пусть фрагментарно, но все же словно возвращается, словно бросает нас в ретроспективу мечты об историческом городе, канувшей в страдалицу Волгу…

Маршрутка влетает в город через такой привычный западный пост в Орловских Двориках. Сколько дней, сколько утр и сколько ночей то за рулем, то пассажиром в газельке изучал я на той дороге все до подробностей: до мельчайшей выбоины, до малозначительнейшего знака, до нелепейшей вывески…

И меняется все – и как приятно, что – в лучшую сторону.

От самого Сормовского поворота до Московского вокзала замощена аллея – с вновь сконструированными фонтанами, скверами и насаждениями. Я вбегаю в город: он, как и любой уважающий себя современный мегаполис, встречает пробками,- и поэтому я снова зависаю над панорамой со стороны Стрелки, оглядывая и не узнавая холмы с прогулочными тропками и почти неестественно зеленым для этого времени года покровом. Перекрыта Нижневолжская набережная – и пусть в России “свежо предание”, да как хочется, чтобы верилось: предстанет Волга в своей красе следующим летом так, как это демонстрирует 3D-панно. Ведь реку по-настоящему красивой делают ожерелья ее набережных!

Центр ломится от привычных для современной российской городской архитектуры запоздалых зданий, проросших эклектично и претендующих на постмодерн, конструктивизм и даже псевдосталинский стиль,- вперемешку. Перекрыта улица Горького – и ужели в 2010 туда бросится, стрелой пронзая Оку, такая долгожданная синяя ветка метро?..

Верю ли в то, что вижу, Россия?.. Ведь все еще будет, а?

12 September 2008. – Nizhny Novgorod (Russia)

Categories
Прочеркон

Альфа и омега

Декан Васенева:

«Я уже даже не мечтаю о том, чтобы развивать факультет. Я просто пытаюсь хотя бы спасти то, что есть.»

Было бы очень грустно описывать то, что я, приехав в Нижний Новгород, увидел в Лингвистическом, где начиналась моя по-настоящему насыщенная творческая и академическая жизнь… Приехал не из праздного любопытства, понятное дело, а подписывать обходной лист, чтобы наконец-таки забрать свою трудовую книжку.

Впечатление ужасающее. Ясно с первых же шагов: пути назад нет – да и осталось недолго. Ушли почти все титаны своего дела – притом в один момент, в конце истекшего учебного года.

Что может красноречивее слов Екатерины охарактеризовать ситуацию?

Дай тебе бх сил.

11 September 2008. – Nizhny Novgorod (Russia)

Categories
Прочеркон

Кузбаславский вокзай

Российские Железные Дороги все, абсолютно все – делают во благо пассажира. Про билеты молчу, потому что уже обсуждалось не раз…

…Вот скажите, если на билете написано “Поезд 30” – может у нормального человека возникнуть сомнение, что это не так? Ан открывайте соответствующую страницу в пачпорте и вспоминайте, что у вас за страна в графе “Гражданство”…

Прибегаю, как и обычно, за 10 минут, на Ярославский вокзал. Времени вагон – еще разместиться успею да чаю попить: наконец-то закончилось лето – и простые смертные тоже могут ездить на поездах…

Упс!… Нет моего поезда! Стою у табло и тупо перюсь в светящиеся цифры. Есть номер 68, тоже в 22-40, но на Кузбасс! Протираю очки. Потом протираю глаза. Чтоб наверняка. Смотрю в билет. Номер 30. Ищу по табло: Горький, Нижний – ну или что там еще может быть? Нету! Уже судорожно ищу номер тридцать! Нету!

Мечусь по платформе: остается всего пять минут.

-Молодой человек! – окликает меня потаскун-насильник, увидев, что я уже начинаю метать икру. – А что за поезд?

Говорить уже не в состоянии – язык на плече и все пересохло. Сую ему билет под нос.

-А, номер тридцать! Так это шестьдесят восьмой на Кузбасс!

Слов нет – одни эмоции, но мне уже просто некогда: меня хватает только на “Спасибо, поклон до земли” и на то, чтобы вскочить на подножку.

И тут меня прорывает:

-Де… де… девушка, скажите, а как тридцатый поезд оказался шестьдесят восьмым?

-Ну как же? – буднично произносит она. – Он же до Урала идет под 68-м номером. А так он тридцатый.

Все мое красноречие иссякло перед столь обезоруживающим аргументом. Ну конечно же! Это ж всем известный факт, и как я забыл! Да каждая собака даже в далеких гарлемских кварталах знает, что этот самый поезд до Урала именно так и ходит!

10 September 2008. – Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Стук колес – полным ходом идет паровоз…

Сколь я ни шучу, что есть Россия, а есть Москва, есть все же, есть островки русской радости в этом городе-государстве. То, что пробирается сюда из-за пределов МКАДа и радует нас приветами с родины.

Не нужно нам ни анекдотов сочинять, ни сюжеты писать там всякие – нам достаточно только описывать то, что есть. Не более. Радость с привкусом анархического беспредела и цыганки с картами да дороги дальней…

Но, как я понимаю, всех все устраивает. Ну, допустим, и пойду я орать да возмущаться – изменится-то от этого что? Да ничего. Свобода слова – ори сколько хочешь, никого и не колышет.

Задумал я мини-экспедицию на Валаам – пофотографировать и сделать культурологическое описание местечка. Все бы хорошо – даже круиз с компанией «ВодоходЪ», где с незапамятных времен работает Надюшка, компас наш земной,– да вот загвоздка: из Петербурга круизик. Ну и прекрасно – я и Питер хоть посмотрю. Считай, что и не видел: был там в 1987.

Заруливаю в кассу,– не пресловутую кассу на вокзале, где люди ночуют и в обмороки падают,– а в ту самую, где продаются билеты с комиссией в 200 рублей. Причем не в центре, а в своем же Перово. Обретаюсь в полной уверенности, что за две недели, да к тому же и в сентябре билетов не быть не может. Но когда слышу, что «с 20 на 21 только СВ по 4400», тихонечко приоткрываю челюсть и клацаю ею по прилавку. И тот же ответ получаю во всех остальных кассах.

Звоню Наде – так, мол, и так. Уеду ли? (В принципе, ерунда, конечно,– и на автобусе бы доехал обратно: не впервой, но сам факт!) Да, уедешь, ответ Нади. Так чаще всего бывает: билеты появляются за два дня. Ну и ладно, думаю,– вот еще по пустякам париться. Отодвинем вопрос до момента его решения.

Через какое-то время Надя пишет: «На сайте Российских Железных Дорог уточнила: билетов полно!» Так, думаю, становится интересно. Тыкаюсь по другим кассам – везде меня посылают. Предлагают СВ по пять тыщ. Я обрисовываю Наде свое видение: эти самые кассы блокируют билеты и не продают их, поэтому, разумеется, формально на сайте они и идут как непроданные, но купить их нигде нельзя, потому что их просто не отпускают. Чтобы поначалу впарить самые дорогие. Меня одергивают: ты же ничего в этой сфере не понимаешь – ты сейчас городишь несусветную чушь!

Ну согласен – ну чушь, но я-то остаюсь перед фактом: уехать обратно не могу! Такой дикости и унижения, как покупка железнодорожных билетов, я с трудом в нашей стране нахожу эквивалентное сравнение.

И все лето в Нижний Новгород я ездил в автобусах (в железнодорожные и не совался: без блата глухо и безнадежно: ладно в Дзержинске есть знакомая – иногда помогает), простаивая в пробках в районе Балашихи. А Димка Каталевский успел хлебнуть нововведения – электронных билетов. Избаловался в «Утконосе» затариваться – вот и купился на новшество от РЖД: распечатал электронный билетик, все чин-чинарем проплатил, искренне поверил в надпись: «Придите обменять на билет надлежащей формы за полчаса до отправления». Ну пришел. Как я понял из его рассказа, не начни он за семь минут до отправления поезда бить копытом у кассы и стучать кулаками, он и жена благополучно бы помахали поезду ручкой и побрели восвояси домой. Ну дык иопто: все ж во благо потребителя…

Однако продолжаем. Надя предлагает «услуги мальчика» – ой… Всего 250 рублей. Но если бы, черт возьми, это. Так вот: за эти самые 250 рублей «мальчик» едет на вокзал и по своим каналам приобретает билетик…

Вечером мне позвонила радостная Надин и сообщила: «Поезд отправляется в 23-40 из Питера, прибывает в Москву в шесть. 1200 с тебя: 950 – билет, 250 – сбор». И прыгает мну от радости: ну хотя бы так! По блату билет выдрали.

Сколько же, блин, дармоедов кормится вокруг этих касс по продажам и перепродажам? Но лучше не думать – все равно всем до фени, а тебе лучше просто радоваться, что в субботу, 20, наконец-таки пробежишь по набережным самого европейского российского города…

С низким поклоном РЖД за ее чуткое отношение к клиенту. Я.

8 September 2008. – Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Стихийное бедствие

Как изо всех сил ни старался остаться в стороне от всепоглощающего стихийного бедствия под кодовым титлом «День города», но… человек предполагает – и ровно в полдень это самое месиво подхватило и потащило со страшной силой новоорлеанских ураганов.

Студенчество российское отмечало праздник с размахом: хлебом не корми – дай поорать, поскандировать, помахать флагами и еще чем попало. Дури много – еще и на потрахаться вечером останется. Если не ужрутся совсем вусмерть, так что ни одна часть тела не затвердеет. И то, что уже к половине первого почти пустая Славянская площадь была засрана бычками, катящимися в ленивом сентябрьском ветру пакетами, обертками от шоколадных батончиков и конфет, уже говорит о многом. А патриоты-то наши, патриоты – вышагивают демократичными колоннами, растяжки вздыбливают… Полная солидарность с нынешней жизнью. И прежде всего – со срачем, который, как волна за теплоходом, стелется ковром по перекрытым для машин мостовым…

Ать-два, ать-два – по Зарядью, по Ильинке, по Старой и Новой площади. «Ха-ба-ла-ла-бу-города-га-гу-ро-дравляем!» «Урааааааааааааааа!» Где-то контрапунктом надрывается гений, широко известный в узких кругах какого-нибудь Отрадного, и, подпевая под караочную минусовку, отставая от ритма на восьмую и фальшивя примерно на четверть тона, заливается трио полупьяных толстушек, изрыгающих пивные пары… Остальная публика, уже изрядно разогретая джин-тоником, тоже радостно похлопывает в такт, как бюргеры из «Бременских музыкантов», чеканящие «Привет, бонжур, хелло»…

А на половину второго назначили мы встречу на ВДНХ с Юриком Шапкариным, с которым познакомились в виртуале (отдельная история). Объектом налета выбрали Московскую международную книжную ярмарку. Мне хотелось присмотреть что-нибудь к курсу культурологии в МГУ, а Юрику дали неоднозначный намек, что неплохо бы подтянуть грамотность… да и английский в принципе в этом мире не помешает…

К павильону выстроилась громадная очередь – и лишь первым сюрпризом для нас было объявление: «С 10 до 17-30 вход на ярмарку – 60 рублей». Но даже несмотря на это очередь желающих вилась коброй – все ломились в страшненького, почти ангарного вида павильон, в котором, как было обещано, сотни издательств представят книги…

Вообще у меня, избалованного пониманием ярмарки в западном смысле, привилось стойкое убеждение, что на эту по своей сути рекламную акцию вообще-то хозяевам стендов интересно и заманить – показать товар лицом, привлечь покупателей своими ценами и ассортиментом. А с тебя еще сгребают 60 рублей – и при условии потока 1 человека в секунду с билетиком в 60 целковых можно представить себе, сколько там набежало за семь с половиной часов. И мы, как последние лохудрики, тоже добровольно отстегнули указанную сумму за право поглазеть на рекламу (хотя пронырливый дядька по сотне с человека предлагал без очереди – чушь какая с его стороны, как будто ожидание в три минуты стоит сорока рублей).

Вообще же себя последним профаном в книжных делах я не считаю – ориентируюсь практически во всем массиве той литературы, которая касается моей тематики интересов и смежных областей: лингвистика, музыка, история, философия, архитектура, живопись, литература… Но разочарование и у меня, и у Юрика нарастало от стенда к стенду, когда я оценивал представленный ассортимент, а мой друг – профессионально отмечал убогость презентаций в оформлении этих самых стендов. Нелепо, но факт – на обоих уровнях с очень большим скрипом можно найти не только что-то мало-мальски стоящее в научном отношении, но и просто цепляющее внимание.

У одного из стендов, в микрофон, перед телекамерами, писательница, чье имя не буду называть, поскольку половина домохозяек читает ее книги, преподносит пресс-конференцию. Вопрос: «Скажите, как вы относитесь к мату?» – «Я думаю, что это не до такой степени хорошо, я думаю, надо на законодательном уровне это запретить и всем внушать, что это плохо». Мама-перемама, думаю, и таким слогом излагает человек, пишущий на всю Россию книги…

Отстраняюсь и ползу к стенду «Центрполиграфа»… Ух, ёпта! Моя книжечка – и та представлена на Ярмарке! И вот тут я начинаю охоту на цены… Ярмарка предполагает, насколько я могу судить, все же продажу без наценок. Да, я знаю, что повторяюсь; но я – настаиваю.

-Девушка, а сколько стоит вот этот разговорничек? – протягиваю ей свою книжулю.

Роется в прайсах.

-Шестьдесят рублей!

-А? – приседаю я в шоке. – Как это? А сколько же у нее отпускная цена? Она же на Лубянке в «Глобусе» 60 стоит?

-Это издательские цены!

-Да что вы мне рассказываете! Я специально узнавал цену на нее, когда я ее в издательство сдавал!

-Ой… – смущается девицо. – Это ваша книга?

-Да, и причем в Нижнем я ее покупал за 33 рубля. В розничном книжном. Что же, по-вашему, тамошний «Дирижабль» в убыток себе торгует?

-Умм… Эу… Я не знаю.

И еще хорошо, что предусмотрительно денег не снял с карточки – а то бы растрынкал. Меня к книжкам с деньгами подпускать нельзя…

Та-а-ак. Стенд «Вокруг Света». Почем журнальчик? – Восемьдесят. Понятно. Опять цена с учетом прибыли дорогого магазина. В Дзержинске стоит 83. В «Москве» на Тверской – 85.

Уже изрядно рассвирепев, поднимаемся на второй уровень. Отдел литературы из иностранных издательств. О! «Жестяной барабан» Грасса – точь-в-точь как тот, что мне привезла Юлька Некрасова… Сколько-сколько? 650? Смотрю на корочку. 12 евро. «Юрка, слушай, ну-ка ты умножь 12 на 35. Никак что-то у меня не получается 650»…

Издательскими ценами там не пахнет – а про ассортимент я уже рассказал. С трудом я для себя вырвал изо всего массива книжку «Феномен советской культуры» Людмилы Булавки…

Так, не солоно хлебавши, мы побрели к выходу с ВДНХ. День был чудный – жаркий, солнечный, безветренный. Каких летом-то не было! И он стоил того, чтобы его убить на ярмарке книг, где также продают рассаду, складные ножи, фенечки, парфюмерию и прочий набор женских слабостей… Прямое отношение к издательским штучкам.

А «Справочник по литературной правке» Розенталя и «Затерянный мир» Конан-Дойля для поправки английского мы Юрке купили все в том же пресловутом «Библио-Глобусе», где у мну еще и скидошка какая-никакая…

Ах, вах! А как же Славянский бульвар? Ну-ка поехали сдачу-приемку работ проводить! Но как же мы, черт подери, все к чему-то приурочивать любим! Посчитаем вместе: если одну станцию в год на каждый праздник – не пройдет и двухсот лет, как таки появится Большое Пересадочное Кольцо!

Поезд медленно вкатился на станцию, и я, как молодой жеребчик, уже вооружившись фотоаппаратом, царапал дверь, требуя поскорее выпустить из вагона. Первый же шаг на плиты – и станция тут же сбивает с нас обоих улыбку воодушевления.

У выхода к эскалаторам стоит столик с «Книгой отзывов первых пассажиров», где я, естественно, не преминул вцарапить: «Стиль холодный, суровый, местами эклектичный, напоминающий французский метрополитен, но объемный и мощный…»

И раздается сзади голос женщины – очевидно, жительницы квартала:

-Во! Точно! Еще припишите, чтобы нам тут вот, на Славянском бульваре, решетки еще присобачили – только этой радости не хватало! Сразу видно – спец пишет!

«Дык, хули-йопта,– думаю себе,– культуролог я, бля, или не культуролог? Чай не хером деланные!»

7 September 2008. – Moscow (Russia)