Categories
Телеграф. Эпилог

“Оскорбление на общий счёт нанижем…”

Голова у меня болит предельно редко, но если, как в тот вечер, начинается ад, то это уже ад невыдуманный. И я не помню, по каким таким обстоятельствам Олег Ичетовкин подхватил меня в городе и мы поехали околотками-перебежками-перепрыжками к Преображенскому.

Ему было нужно в Сокольники на пост приёма грузовых отправлений, и я ждал в машине. Когда он вернулся, я был почти в судорогах. Голова была готова разломиться на сто тысяч осколков.

Мы поехали в Преображенское.

-Чай? — спросил я.

-Давай. С козинаками.

Мы ползли по дождливой Стромынке и как-то так завернулся разговор, что Олег сказал:

-Я точно знаю, что мне лично с Миленкой повезло. А тебе… давай всё-таки прямо и до конца. Ну сложно тебе будет найти человека, который бы смог идти параллельно твоей жизни. Как ты себе это воображаешь? Захотел ты — на полгода во Вьетнам. Захотел — занимаешься спектаклями и прогулками. Захотел — заперся в своей студии зубрить месяц венгерские глаголы…

Это может показаться большой лестью и комплиментом, если бы не было разрывавшей тогда трагедией… Я прекрасно понимал, что не будет такого никого.

И мне, в силу моих особенностей, будет в десять раз сложнее. Ибо нас в десять раз меньше…

Голова раскалывалась ещё больше.

Я плашмя лежал на диване в кабинете. Олег у стола пил чай с фруктами. Вечер не кончался и тянулся безумно долго: боль отпускать не хотела.

*     *

 *

На днях подруга прислала на перевод свой восхитительный сценарий короткометражки про Маяковского. Чтобы была английская презентация. И чем больше я погружался в перипетии краткого события из жизни поэта, тем больше вспоминал тот разговор с Олегом.

Какие были проблемы, Володя? — казалось бы. Ну какие? Кто тебя мог не знать в этой стране, — безумной, огромной, мятущейся, свободной (в тот момент) от предрассудков стране? Не из кого было выбрать?

Да выстроились бы в очередь. Только свистни.

Ну неужели всё твоё счастье сводилось к пуле в конце предложения?

*      *

 *

Стихийно и вязко я продираюсь сквозь текст. На лбу испарина: я только что вернулся с нескольких встреч и консультаций. По традиции никто не знает, что я снова простыл и снова болею. Никто не знает, как я умудряюсь впихивать свой рацион в сто-двести рублей в день. Потому что нужно издать книжки. Потому что нужно сделать вот это. Сделать вот это.

Нужно встать и идти. Нужно трахать своё тело и свои мозги.

Потому что ты прекрасно понимаешь: всё равно ничего не будет.

В смысле — не будет никого.

Если даже Маяковский… и ты останавливаешь мысль.

Или, может, дождаться своего любимого человека и смыться отсюда? В Париж? В Болонью? В Антверпен? Во Франкфурт? В Краков?

А толку?

От себя не убежишь.

Ты останавливаешь шальную мысль, потому просто и бесчувственно просыпаешься в холодной кровати, продираешься сквозь непролазную темень ноября, разгоняющего мрак только к десяти утра, сомнамбулой ползёшь на кухню и ввергаешься в водоворот улыбок. Заученных для каждой ситуации.

Просто потому, что тебе некому сказать “возьму тебя вместе с Парижем”.

А если и скажешь, то всё равно не возьмёшь. Говорил уже — не взял.

А если и возьмёшь, то не удержишь.

А если и удержишь, то всё равно предадут.

А если и не предадут, то всё равно уже всё равно.

Просто трахать своё тело.

Просто трахать свой мозг.

25 November 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Новое в русской грамматике. Именительный падеж “себя” и “друг друга” + множественное число

Как известно, возвратное местоимение “себя”, равно как и взаимное местоимение “друг друга”, не имеет именительного падежа, не говоря о множественном числе.

Постараемся, в соответствии с правилами всеобщего социального равенства, исправить это недоразумение.

себя

ед. ч.

им. себё

род. себя

дат. себе

вин. себя

твор. собой

пред. о себе

множ. ч.

им. себи

род. себей

дат. себям

вин. себей

твор. себями

пред. о себях

друг друга

ед. ч.

им. друг-друг

род. друг без друга

дат. друг другу

вин. друг друга

твор. друг другом

пред. друг о друге

множ. ч.

им. други-други

род. други без другов

дат. други другам

вин. други другов

твор. други другами

пред. други о другах

Примеры микротекстов на употребление.

О, несчастное я себё! Я всегда вне себя. Ничего не делаю себе. Забываю себя. Недоволен собой. Не думаю о себе! Вот какое я себё!

О, несчастные мы себи! Мы всегда вне себей. Ничего не делаем себям. Забываем себей. Недовольны себями. Не думаем о себях! Вот какие мы себи!

Давай закроемся в комнате, и будет друг-друг. Мы ведь не можем друг без друга. Мы всё делаем друг другу. Мы ценим друг друга. Мы так довольны друг другом и всегда думаем друг о друге.

Давайте закроемся в комнате, и будут други-други. Мы не можем други без другов. Мы всё делаем други другам. Мы ценим други другов. Мы так довольны други другами и всегда мечтаем други о другах.

18 November 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Записки грамматея. Светофор, суффикс “фор” и новые слова

Пришлось сначала написать почти без редактуры, потому что писал со смартика на подъезде к Вышнему Волочку.

“Светофор” – любопытное, блин, словцо. По сути, “фор” идет как устоявшаяся делексикализованная морфема “носный”, т.е. “несущий свет”. Но в присоединении к славянскому корню.

Поехали.

Новые слова.

дерьмофор – канализация

гробофор – носильщик гробов

херофор – мужчина

бякафор – бактерия

спидофор – любитель погулять налево

титькофор – лифчик

мудофор – мужские трусики

скотофор – электричка

хавафор – магазин; официант

В комментариях стали предлагаться и новые слова.

бредофор – студент на экзамене; телевизор

семяфор – подсолнух

17 November 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

“Нам непременно надо будет поговорить о православии…” — Как лавочка продолжает меня преследовать

La politique n’est pas la religion. Ou alors elle est inquisition.

Политика и религия – это не одно и тоже. В противном случае это – инквизиция.

Альбер Камю

Буквально на днях, в общем-то устав прежде всего от разъедавшей меня же самого ненависти по отношению к этим дьяволопоповцам, я определился окончательно и бесповоротно: свой пересмотр нашего фашистского православия я начну только в тот момент, когда пройдёт люстрация и когда будет принесено тотальное извинение со стороны церкви за все оскорбления, нанесённые обществу в целом и нашему сообществу в частности. Ну католики уже извинялись. Как бы не новость.

Блокирую в своих хрониках любого, у кого появляется про-церковнический бред. Без комментариев и предупреждений. Отказываю от встреч и общения. Мне не нужна пропаганда веры в их бога. Бога, который, по их словам, меня ненавидит. Я верю и люблю того Бога, который задумал и создал меня с любовью и заботой, дав всё то, чем я могу гордиться и служить своими скромными силами миру. Но за это я благодарен Богу и маме с папой, а не жирнопузому вороватому самозванцу в чёрной рясе. Хамоватому и наглому. Недоученному и бестактному. Нетерпимому ни к какой инаковости.

Зря церковники размахивают социологическими данными о том, что “атеистов в России стало меньше”.

В своей необразованности и дремучести они не понимают, что “верить в Бога” ещё не значит “колотить лоб” в их этих чудильниках, которых понастроили в последние годы, явив миру эталон архитектурно-стилистического китча, безвкусицы и убожества.

Но эти ретрограды, конечно, сначала лезут обратно в семнадцатый век, а потом наступят на те же грабли. Учитывая полную срощенность государственной и религиозной власти, предположить можно, что находимся мы где-то на уровне абсолютистских французских монархий. Отставание лет на двести-триста.

А после недавнего истерического смеха над фортовской заявочкой про “религиозную часть науки” эту строчку можно класть на соответствующие секвенции и отпевать ею последние остатки разума.

Уже не хочется повторять то, что набило оскомину всем. Ясно же, что вся эта околорелигиозная свора даже близко не имеет представления ни о душе человека, ни о социуме, ни о медицине. Только в остром галлюцинозе (или под влиянием шуршащих зеленявок из-за красной стены) можно плюнуть в лицо почти десятой части своего населения утверждением, что “когда грех возводится в ранг закона, это опасный апокалиптический синдром”. Человек явно не читал ни единой вменяемой медицинской или социологической книги.

Мне повторяют: Лёша, пожалей и забей, не обращай внимания, не трать свои силы.

Что я и решил сделать. Потому что мне нужно продолжать идти и развиваться дальше.

Силы, правда, были потрачены. Перерождение было очень жёстким. И уже теперь бесповоротным.

И нужно же его как-то обобщить.

                                                                                          – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Мне не нужно разбивать лоб у креста с гимнастом, чтобы доказать свою веру. Богу моя вера будет понятна без внешней мишуры. Он и так в душу мою заглянет, словно рентген.

Колотить лбом около всех этих картинок, чаще всего распечатанных на плоттерах, нужно только для того, чтобы другие уважали: “Вот ведь какой набожный!”

Мне не обязательно бормотать маразматические тексты, чтобы не быть подлецом, а порядочным человеком.

Напротив, можно сколь угодно бегать в церковь, класть земные поклоны, но при этом пользоваться моим гостеприимством и расположением, сидеть со мной за одним столом и плевать мне в душу и в лицо. При этом уплетая и нахваливая мою стряпню.

И не только мне, но и многим из моих ближайших.

И никакие кресты не спасают. Если в душе гниль — ты пыль фимиам Богу в глаза не пустишь.

Тебя первого и подвесят вверх яйцами жариться за то, что ты презирал своего ближнего, который уважал и ценил тебя.

Религия в России ничем душеспасительным заниматься не хочет и не будет.

Я не верю в это после десяти лет своих бесконечных архитектурных вылазок по России. Из которых последние пять я такие события организую сам.

Я никогда не забуду, как нас гоняли отовсюду, едва только завидят молодёжь с кучей всяких распечаточек и схем, когда мы шли знакомиться с архитектурой и историей выбранного нами объекта.

У меня останется навсегда шрамищем на душе унижение, которое мы пережили от “настоятелей” Высоцкого монастыря в Серпухове в то пожарищное лето 2010. Задыхаясь и изнемогая, мы всё-таки поднялись сквозь дым на пригорок. Было под сорок градусов жары.

Цербероподобный охранник выскочил нам навстречу чуть не за сто метров до входа: разворачивайтесь и валите отсюда, у вас одежда неподобающая.

Нет, нас не пригласили и не предложили воды, не дали накидок, потому что ни один здравомыслящий человек не будет в сорок градусов носить брюки и фрак. Нет. Нас вышвырнули.

Православие. Сострадание. Милосердие. Человеколюбие.

…Мы стояли у колодца и пили. Там, неподалёку.

Бог — вот он где, тогда всё явственнее начал понимать я. Но я молчал и давил. Я оправдывал и ждал, что всё изменится.

Нет.

Им было мало обращаться с нами как со скотом (“паства”, хуле — быдло). Они полезли к обществу.

Но не заниматься благотворительностью, не волонтёрством, не распространять знания и терпимость, не принимать на себя  функции помощи обездоленным. Нет. Заниматься рассеиванием вражды и ненависти…

…Но мне как бы самому и надоело. Для себя я решение принял: просто уже теперь смотреть, как всё катится к чертям собачьим.

Быть свидетелем — тоже забавная и интересная штука.

Но религия в моём жилище отныне запрещена. Запрещена как главный источник распрей на основании несуществующих и вненаучных категорий (“грех”, “ад”, “божественность” и прочая ересь).

Я глубоко убеждён, что человек, с пеной у рта ударяющийся в религиозность, прежде всего прячет что-то от себя самого.

Он что-то силится забыть. Он о чём-то старается не думать.

И чаще всего это фанатичное дерьмо выливается на окружающих в виде ненависти, нетерпимости к иному мнению, желанию уничтожить и прогнать всех тех, кто может возмутить спокойствие его болота, которое он с таким трудом утихомиривал своей религией.

Я это обобщил и думал, что успокоился.

Что теперь меня этот вопрос волновать не будет…

Не успеваю я перевести дух…

                                                                                                                    *

                                                                                                                 *     *

…Завтра возвращаюсь в Москву, и меня по знакомству попросили передать посылку от одного местного политика.

Ну окей, давайте, мне-то какая разница. Передам.

Я как раз к каталогу закончил фотографировать объекты, зашёл в “Чашку”, чтобы попить кофе и согреться. Человек с передачкой подъехал туда.

Как строился разговор (на который, кстати, никто и не подталкивал за неимением желания) — он сам разделся, сел на диванчики, увязался:

— Я как политик…

— Занимаясь много лет политикой…

— Моё политическое мнение…

Наконец нафуфыренный разговор заканчивается, и наш собеседник направляется к выходу.

— А что это за клык у вас на шее?

— Это подарок от любимого человека во Вьетнаме, когда я там жил.

— Как любопытно.

И дальше — эпическое. Собственно, ярчайшая иллюстрация, за что всю эту религиозность (в нынешнем её оголтело-извращённом виде) нужно гнать пинками:

— А вы, наверное, человек современный. Неправославный.

Вскидываю взгляд.

Ипать. Только этого не хватало.

Молчу, сдерживая себя из уважения к арт-директору и приятелю, которому предназначается посылка. Пытаюсь дать понять, что не хочу обсуждать вопрос.

Иначе сейчас придётся объяснить, что потому и неправославный, что вы со своей нетерпимой ненавистью лезете ко всем инаким.

Когда вас, мать вашу, не просят и не спрашивают.

— Так как же? — не унимается он.

— Нет. Православие сделало всё, чтобы его стыдиться.

— Это неправильно.

Я поднимаю руку к голове, словно поправляя волосы, выдвигаю ему под глаза свой браслет, давая понять, что ещё движение — и грозит быть холивар с жёстким ответом.

Как говорит Дэн Патин, “бурление говн”.

Он скользнул взглядом по браслету, но декодировка не состоялась.

В чём кроется причина такого сопротивления?

Проведите эксперимент. Возьмите теннисный мячик и легонько бросьте в стену.

А потом — влепите со всей силой. Не исключено, что звезданёт обратно и в вас же.

С социумом всё то же самое.

Чем настойчивее они лезут в общество, тем всё сильнее и сильнее будет отражение.

Но и совершенно же ясно, что живём мы в эпоху кошмарного сна.

Ни от одного кошмара человек не пробуждается в лёгком и посвежевшем состоянии.

Чаще всего кончается головной болью, подскакиваниями ночью на мятой кровати и холодным потом

Опять же — вот вам проекция на общество.

Пробуждение будет непременно.

И будет оно пробуждением от кошмара. Дай Бог, если малой кровью.

…Человек надевает куртку и продолжает смотреть на меня:

— Если вы ещё когда-то приедете, надо будет непременно встретиться. Нам будет нужно непременно поговорить о православии.

Не могут они без того, чтобы свою религию воткнуть поплотнее, как хер во время глубокой глотки.

А может, приехать? Может, и правда сходить?

А в подарок — исследование Алана нашего Тьюринга? Скажем, “A note on normal numbers”? Перевязанное ненормальной шестицветной ленточкой?

И — начать пропаганду. Свою пропаганду.

Если они считают, что могут приставать ко мне со своей.

А?

16 November 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Моим преданным читателям

Дорогие мои и ненаглядные мои.

В последние дни вы особенно активировались в чтении моего журнала.

Вы находитесь в предвкушении сладенького материала, который вполне логично ожидаете выложенным и прокомментированным.

Не скрою, не скрою, ваши ожидания отнюдь не напрасны.

Действительно, этот материал я рассматриваю к обнародованию.

Не могу сказать, что уверен в этом на сто процентов, однако. Хм.

Ну да. Сейчас я вынужден выдержать интригующий саспенс.

Я обещаю, что материал скорее всего будет опубликован до конца 2013, и тут уже недолго осталось ждать.

Но сейчас, ввиду моей предельной занятости, я не могу гарантировать точную дату и время.

Поэтому, как и все эти годы (особенно последние два), просто следите за обновлениями.

Мне нравится ваша преданность.

Она меня вдохновляет и взвихряет на пик такой экзальтации, какой я не помню со времён семнадцатилетия.

Продолжайте любить и ненавидеть, облизываться и плеваться, проклинать и подражать, но регулярно приходить за новой порцией.

В этот томный период я постараюсь скрасить ваше ожидание другими любопытными вещами.

Оставайтесь со мной.

Искренне ваш,

Алексей “Городской Лев” Чернореченский,

расставляющий другие акценты

P.S. Никто не соскучился по моим обнимашкам и поцелуям? Ммм?

9 November 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Замыкание в стиле индиго

У хорошего знакомого – дядьки предельно положительного, но измотанного жёнами (нынешняя – уже третья) – есть тёща.

Понятное дело, что есть тёща, раз есть жена.

Но на этом обыденное кончается и начинается самый смак.

Эта тёща в своё время удочерила, – внимание, приготовьтесь: вынос мозга родственной и околородственной терминологией, – незаконную дочь своей сестры. То есть как – незаконную. Никто не знал, от кого забеременела сестра этой самой тёщи.

Короче, из этой приёмной дочери выросла эдакая тридцатилетняя хрюшечка, которая не хочет работать, не хочет ничего делать по дому, но зато очень любит гулять налево. Сильно уважает она это дело – покувыркаться по дивану в отсутствие своей приёмной матери.

В своё время она гульнула и от неизвестного мужика притащила в дом ребёночка. Которого назвали Давидом.

Давидка.

Давидке сейчас шесть лет, и его мама ждёт следующего. Лежит с пузиком на диване и охает: отца и этого ребёнка она тоже не знает.

Но этим как бы тоже, наверное, никого не удивишь, особенно если учесть, что дело происходит в одном из небольших сибирских городков.

Давидку в возрасте его шести с хвостиком лет притащили к детскому психологу. Мол, что-то не то с ребёнком.

Ещё бы что-то не то.

Давидка каждый вечер, изволимши покакать, встаёт с горшочка (в шесть лет, да), выкатывает глаза, широко растопыривает губы и, словно робот, монотонно чеканит:

-Ба. Ба. Я. Па. Ка. Ка. Ла. Я. Па. Ка. Ка. Ла. Я. Па. Ка. Ка. Ла.

Детский психолог листает книжку, показывает Давидке рисунки:

-Что ты здесь видишь, Давидка?

-Ко. Рот. Ко. Е. За. Мы. Ка. Ни. Е.

-Хорошо, Давидка, – листает психолог книжку дальше, – а здесь?

-Ко. Рот. Ко. Е. За. Мы. Ка. Ни. Е.

Психолог напрягается. Скорее не от неожиданности случая, а от предстоящего разговора с родителями.

-Так. А здесь?

-Ко. Рот. Ко. Е. За. Мы. Ка. Ни. Е.

Психолог сглатывает.

-Зайдите, пожалуйста, завтра, – предлагает психолог.

Бабушка с Давидкой идут к выходу – собираться.

-Пока, Давидка, – обращается к мальчику психолог.

Остекленелыми глазами Давидка просверливает психолога и спрашивает:

-А фто та-ко-е длин-но-е за-мы-ка-ни-е?

1 November 2013. – Moscow (Russia)