Categories
Телеграф. Эпилог

Немного сухо и без огня

Что-то у меня совсем нет ни времени, ни огня писать в журнал. Или, может быть, сейчас пока как-то всё затихарилось по части мыслей “о-том-о-сём”? Не знаю. Внезапно: неожиданно правильное решение было начать всё переосмыслять и систематизировать. Мне помогло, наконец, это внутреннее ощущение “студии” и “сезона”. С одной стороны. Пробовать новое и не бояться стратегии “открытой кухни”. Избавляться от комплекса перфекционизма. Это с другой.

Этот несчастный и стоклятый перфекционизм мне мешал до чёртиков.

Получается, что действительно рождается всё из эксперимента. Как-то само собой в итоге приобретает очертания. Так родилась наша книжица, которую мы сейчас заканчиваем и подаём к вёрстке Марку Чернышёву . До какого же осатанения я счастлив, что с ним познакомился этой весной. Какие у него чутьё и вкус при работе с буковками.

Ах да. Он же ещё и будет специллюстратором к печатной версии “От вскрика до образа”, которую в любом случае редактировать и расширять.

Интересные отзывы я собираю о книге. Кстати говоря. Параллельно решению вопросов с публикацией.

Именно диаметральная противоречивость меня и подталкивает её опубликовать.

Кто-то говорит о том, что это “ненаучная фантастика” и “сборник статей дилетанта”, кто-то заверяет, что это “широкоспектрально о культурфилософии”, “броско о сложном и под новым углом зрения”. Аррр. Хочу посмотреть, чем кончится.

Фирменный стиль книжек, которые у меня так давно и так долго зрели, – на повестке.

Кстати. Меня сегодня спросили, а зачем книжку публиковать?

Ой, я допёр до очередной банальности. Придание работке облика печатного издания – это одна из частей игры. Венчающая процесс.

Не для продажи же, ясное, и не для славы. А для доведения всей конструкции до завершения.

Зачем на шпиле здания какая-нибудь приблуда? Да ни зачем.

Венчает и ставит точку: сделано. Строим дальше.

Кстати, я вот только-только закончил последние штрихи по части правки на бумаге нашего цикла из тысячи одностиший. Последние изменения я уже взял полностью на себя.

Название книги пока мы не раскрываем. После публикации и во время презентации.

Но, чёрт возьми, текст на бумаге и текст на экране – два разных текста. Ага. Ещё одна банальность.

По сути: компоновать всё пришлось заново. Распределять логично и стройно. Кое-что пришлось попросту переписать заново, а то и выкинуть к собачьим дочерям.

В октябре 2013 – вело с Димой Курылёвым, перформанс с Наталией Хлебцевич в галерее А3, реконструкционные чтения в Перово.

Началось отклонение от графика: к концу сентября 2013 ещё должен был быть готов разворот архитектурного исследования. Но, по-видимому, всё сместится на пару недель. Придётся ехать заканчивать конкретные описания на месте. Просто так, без натуры я не могу. Фотографии ни хрена не помогают. Да и переделывать их придётся немало.

Кстати, ещё одна польза от составления каталога: фотографировать, что ли, наконец научусь. Без вариантов. Раз приедешь и запорешь кадры, второй раз, третий. На четвёртый будешь думать.

Но главная польза – архитектурную терминологию, наконец, для себя додолбаю. Помню, как покойный Пронин на первом курсе долбал нас этой самой архитектурной терминологией. На французском языке. У него я тогда единственную четвёрку получил, кстати, за то, что не смог описать план Сакре-Кёра. Да ещё и неф с трансептом перепутал. Стыдоба, если подумать.

Так. Что-то и правда как-то без огня. Рабочее настроение. Даже прикалываться и шутить не хочется.

Или я уже проржался на этот месяц своими вспоминалками “Пены дней”?

26 September 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Кафе для любовника

У меня возникает совершенно нежеланный и неожиданный конфликт: людей, которые полтора года назад ушли из моей жизни, постоянно тянет на мои ресурсы. Они постоянно следят за моим каждым шагом, за моим творчеством до мельчайшей подробности, даже пишут письма, комментируют, потом говорят, что я “мразь”, “хуйня” и прочее.

И вот ведь фигня. Им никак невозможно объяснить, что для меня они – часть воспоминания, на которое я имею право именно как на часть воспоминания. Ну если бы я мог выкинуть три года жизни… И мне морально неудобно иногда возвращаться в некоторые прошедшие события. Потому что понимаю: всё равно придут, прочитают, промеж себя обсудят и скажут – мразь, хуйня и прочее.

Потом придут снова и снова будут смотреть, что я делаю. Самое смешное – будут копировать то, что я делаю. И всё равно говорить – мразь да хуйня.

То ли дело Лёвка. После того, как он женился, мы даже не разбежались по разным углам. Нет. Мне про его лодку, херачащуюся о быт, было так противно думать, что я потерял всякий интерес и любопытство. А у него, кажется, вообще не осталось времени, чтобы бывать в наших этих Интернетах. Короче, не читает он мои журналы – и ладушки…

Поэтому тут мои воспоминания в полной моей власти.

…Когда-то давно-давно Лёвка чуть не стал моим самым близким и любимым человеком. Я думал про великие дела вместе. Да и он тоже задумывался. Путешествия! открытия! книжки! полный-ёб-тваю-мать! В общем, мир офонаренно в экстазе.

И это должны были осуществить непременно мы – и вдвоём. Но другая кукушка, куда более смелая, чем романтический я, перекуковала. И у Лёвы вместо верного возлюбленного друга и мечтаний образовалась жена с ребёнком. Лёвку на себе женили.

В конце 2008, когда уже ни о каких новых одиссеях команды Кусто речи не шло, Лёвка пригласил меня в “путешествие”.

-Типа тряхнуть стариной? – подзадориваю его я.

-Типа да, – безэмоционально отвечает он.

Я специально приехал в Нижний Новгород, чтобы отправиться с ним по той дороге, по которой ему теперь приходилось рассекать по три-четыре раза в неделю. Его романтика дальних странствий низвелась до перегона Нижний Новгород – Красные Баки. Кстати, об этой поездке я писал как раз в то самое время…

-Поехали, что ли, съездим?

-Ну поехали… что ли… – смотрю на него растерянно я, не понимая, что же теперь уже женатый мужчина собирается мне предложить в утончённых Красных Баках.

-Ну… я тебе покажу Красные Баки.

-Заманчиво, – хмыкаю я. – Ночные, что ли?

-Не-е-е-е, – явно не понимая или нарочито игнорируя двусмысленность шутки, говорит Лёвка, – ночью по ним ходить опасно. Там без башки останешься.

-Ну окей. Поехали.

Мы выдвинулись в путь. Лёвка всю дорогу молчал. Он не говорил ни про жену, ни про ребёнка, который к тому времени успел появиться. Он смотрел на дорогу, стискивая губы. Километр бежал за километром, и уже после темноты мы втюхнулись в разбитый посёлок городского типа. Это и были легендарные чёрно-непроницаемые Красные Баки.

-Я знаю, что у тебя жизнь такая… – начал Лёвка.

-Какая? – спрашиваю я.

-Ну такая…

-Да какая?

-Ты кафешки любишь… посидеть…

-Так. Заход уже любопытный. И чем же это грозит? Особенно в Красных Баках?

-Я хочу тебе предложить посидеть в кафешке здесь, на берегу реки, на центральной площади. Вместе… как… тогда…

-О как…

Сердце моё ёкнуло. Но далеко не как в яойных мультиках про “мальчика и его котика”.

Оно ёкнуло себе так: ой-ёпт-попадос.

А моё несостоявшееся чудо смотрит на меня совершенно равнодушным, надо сказать, взглядом.

Конец октября.

Красные Баки.

Ночь.

Кафешка.

Верх романтики для несостоявшихся любовничков. Просто лепота.

Мы вылезли из “Соболька”, прошли на второй этаж производственных помещений. Я выбросил на диванчик, предназначавшийся мне, скромные пожитки и погрузился в лёвкиного, как он его сублимационно называл, “нивыча”. На нём он рассекал по Бакам… Ему явно хотелось мужика рядом – так хоть “нивыч” будет. Лёвка завёлся и вырвался с территории заводика.

-Вот здесь была баня… сгорела… вот здесь был магазин… закрылся после ограбления… вот здесь была бензозаправка… взорвалась… – провёл мне исчерпывающую и захватывающую экскурсию Лёва.

Кстати, именно Красные Баки, открою секрет, стали прообразом Дивнососновска в моей “Кошке”.

А вот и центральная площадь.

Пустынная. Серая, как и все здания. Устрашающие. Пыльные.

Осенняя непрóлазнь.

И только светятся два огонька. Это и есть – “кафешка”.

-Ну вот мы и приехали.

Зашибись романтические посиделки. Лёвка невозмутимо собирался: глушил машину, забирал ключи, кошелёчек, барсетку…

Мы вошли помещеньице, где у грязного прилавка стояла уставшая тётка, совершенно не радостная по поводу нашего появления.

-Здравствуйте, – сказал Лёвка.

-Ссть.

-А чай есть?

-Ну.

-А почём?

-Семь рублей, если в пластиковом стаканчике. Двенадцать, если в стеклянном.

-А что из пирожных?

-Чо – какие пирожные. Вон сочни – больше ничего нет.

-А почём? – всё так же не меняя голоса и эмоций, продолжил Лёвка.

-Четырнадцать рублей штука.

-Пожалуйста, два сочня и два чая в стеклянных стаканах.

-Псят два рубля, – отрезала продавщица. – Бзздачи псмтрьть.

Лёвка подаёт шестьдесят.

Гулять – так на все. Шестьдесят рублей – а что, тоже цена.

Продавщица окрысилась ещё больше, почти накидываясь на Лёвку.

-Млдйчлк, я ж сказала-а, нет у меня зззззздачи-и.

-Не проблема, оставьте себе.

Продавщица злобно закрыла кассу, как будто деньги забрали у неё, а не ей оставили десятую часть от суммы.

Мы взяли поднос, и тётушка всё же вылезла из-за прилавка, подошла к нашему столику.

По всей его поверхности были разбросаны окурки, огрызки, перевёрнутые стаканчики, недоеденные куски мяса.

Она грозно посмотрела на нас. И широким жестом своего рукава… смахнула всё со стола на пол.

-Мусор не забывайте за собой убирать, – ещё более грозно предупредила она, напомнив, кто в доме хозяин.

Я долго хлюмпал чайный пакетик, потом посмотрел на Льва.

-Ты теперь счастлив?

-Вполне.

Он погрузился в поедание сочня и рассматривание полудохлого увечного цветка, стоявшего на окне. Этому цветку и сдохнуть не давали, и жизни никакой не было. Таким он и стоял на окне, этот несчастный.

А романтический ужин длился минут двадцать пять.

Мы вышли из кафе и сели в “нивыча”. Через пять минут мы снова въезжали на производственную территорию…

Лёвка посмотрел на меня:

-Я спать.

-Я тоже, – отозвался я.

Я замер в ожидании, чем всё кончится и к чему шёл весь этот карнавал с вызыванием меня из Москвы и тасканием меня в ебенёвские Красные Баки.

-Я же тебе обещал сюрприз…

Он шагнул в комнату без окон, где был мой диван.

-Свет включается вот здесь, – услышал я в темноте.

Краткий хлопочек – и моя берлога залилась больничной голубоватой бесформенностью.

-Мне завтра вставать рано. Чайник на кухне. И завтра – сюрприз.

Он повернулся и вышел. Ключ в соседней двери щёлкнул, и за фанерной тонкой стеной я слышал каждое движение.

Щелчок выключателя. Расстёгнутая пряжка брюк. Бросаемая куда-то рубашка. Хруст кровати, принимавшей в себя уставшее человеческое тело. Щелчок выключателя. Тишина.

С утра я вышел в кухонную подсобку, когда Лёвчика уже не было.

Я задумчиво заваривал чай.

Дверь приоткрылась. Появился Лёва.

-Я же тебе обещал ещё и сюрприз, – начал он без предисловий.

Я прекратил жевать крекер с несвежим сыром.

-Поехали со мной.

-Куда? – застыл я, вспоминая с застрявшим в горле куском романтическое чаепитие накануне.

-Я тебе покажу своё производство…

15 September 2013. – Dzerzhinsk (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Букет для вас

Сегодня прошло первое внемосковское событие “Других акцентов”, перформанс “Дальше – музыка”.

И перед началом перформанса в Дзержинске на местном рынке я сделал вот эту инстаграмовскую фотографию.

Спасибо всем, кто меня поддерживает. Это было великолепно – всё то, что мы сегодня сделали.

Мы обкатали событие, и теперь я его смело могу показать и в Москве.

Что и будет, надеюсь, сделано в начале декабря 2013.

Вот этот букет – вам всем.

Я всех вас люблю.

Это соцветие, с его смачной палитрой, я дарю вам – тем, кто меня поддерживает.

Кто со мной, даже ни разу меня не видев.

И даже тем, кто меня причисляет к “злым тёмным силам” или называет “самой настоящей мразью”.

Вы всё равно же читаете – думаете, я не знаю?

Время всё расставит по своим местам.

Останется этот букет. Сфотографированный с нежностью за пять минут до начала.

Для вас.

14 September 2013. – Dzerzhinsk (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Не замахиваясь на Кассандру

Совершенно не хотелось расстраивать знакомых, которые, словно одержимые, носились с выборами мэра. Страдать комплексом неуслышанной Кассандры – оно мне совершенно ненужное, ибо я не политолог и становиться таковым не стремлюсь. Но, будучи на виду, постоянно слышу странные вопросы. Меня на полном серьёзе допытывают: “Почему ты не хочешь участвовать в “политической жизни”?” или: “Неужели ты не понимаешь, что “оживление” жизни зависит от тебя?”

Пока вы носитесь с “оживлением” какой-то мифической “жизни” недели две-три, я этим занимаюсь ежедневно в течение лет десяти точно. Ибо если от меня где-то что-то и может зависеть, так это как раз мои сферы: гуманитарная наука, искусство, культура.

Но на первом месте всё же социум. Как приходится, наконец, признать.

При отсутствии самоидентификации себя на уровне социальных групп, при нежелании разделять общие идеалы одного или нескольких сообществ, при отсутствии координации между разными сообществами не будет ничего.

Вряд ли бы политические выкрики и попытки “сплотить” кого-то вокруг себя привели одержимых краснобаев начала двадцатого века к революциям, если бы первично ими не проводилась работа по сплочению раздробленных сообществ. Рабочие заводов, крестьяне, интеллигенция – вот кто был конкретными “целевыми аудиториями”. И с каждой из них велась своя пропагандистская работа, которая и вылилась в популистский лозунг про фабрики рабочим, а землю крестьянам. Каждый из социальных стратов понимал, ради чего он сплачивается вокруг некоей мифической идеи, некоего мифического лидера.

Но и не нужно думать, что самопостановка себя внутри или относительно определённого сообщества – это и есть единственное, а то и синонимичное значение политической жизни. Нет. Как раз наоборот. Именно из самоосознания сообществ и их скоординированности между собой вырастает в частности и политическая физиономия народа. Подчёркиваю строго – в частности. Но прежде вырастает гармоничное общество, где развиваются в равной мере науки, искусства, бизнес, ремёсла, сельское хозяйство и производство. Получается пёстрый ковёр взаимодействующих, взаимодополняющих и взаимовлияющих групп.

Это и есть, в моём понимании, атрибут нормального, здорового коллектива людей, где политическая воля становится на страже подобных интересов. Ровно тех, которые отстаиваю я. А это – развитие потенциала каждого из нас, это – возможность творить и заниматься наукой на пользу себе и миру, это – возможность быть вместе с единомышленниками.

Политика же – вещь колкая. Она, как ни парадоксально, востребована всегда, везде и никого не оставит равнодушным. Любому может показаться, что он-де “в гуще политических баталий”. И бюргер за кружечкой пива, и возмущённый рабочий у станка, и наборщик правительственной типографии, и “умник в Жан-Жаке”. Отсюда и обманчивость впечатления “мы-влились-в-политический-процесс”.

И мои приятели начали до подозрительного сектантства делить всех на “чёрных” и “белых”. Кто не с ними – тот враг или малосознательный “чёрный”. Спектры исчезли. Не ради ли торжества этого бесконечного спектра взмётывается радужный флаг-вызов? Не ради ли того, чтобы, наконец, доказать: есть кучи разных оттенков – не только логическое “либо-либо”?

К сожалению, у моих знакомых в термине “заниматься политикой” столько же общего с подлинной политикой, сколько имели бы общего вы с исполнением симфонии, подвизайся вы на расстановке стульев для оркестрантов; столько же общего у вас будет с ядерной физикой, начни вы верстать презентации перед конференцией. Если же быть пешкой – это “заниматься политикой”, то, конечно, право каждого. Но есть и моё право уйти в иные процессы.

Когда я запускал “Другие акценты”, я уже окончательно понимал, что оставаться в стороне от процессов социальных искусство не может. Но есть одна оговорка. В него может войти и политика тоже, как один из множества образов и способов выражения. Но не как чистый уход в политическое действо, где всё, собственно, в политику и превращается, не оставляя места ни для чего, кроме самой политики. Заходя на территорию политическую, нужно помнить: шуму будет достаточно, равнодушными не останутся многие, но и уйдёт взвизг-пшик с таким же бесславным позором, с каким ушли все политические тренды, а с ними и все “политические акции” художников, скажем, тех же девяностых. Те акции, которые уже сейчас рассматриваются как сугубый курьёз в среде сверхосведомлённых историков. Но уж никак не теоретиков искусства.

Совершенно же нормально, когда на проекции произведения возникает в равной мере эстетическое, нравственное, социальное, политическое, сатирическое и так далее. Такими были горациевы оды, таким был театр Чехова. Насквозь политизированными работами. Но убери политизированность – останется куча всего того, что будет заставлять людей в разных уголках света и в разные эпохи обращаться к творчеству не раз. Ценность сквозь время – вот ответ на вопрос “искусство или не-искусство” при споре о влезании искусства в сферу политического.

Социальные же аспекты – они в равной мере будут актуальны всегда. Единение перед общей проблемой, взаимоотношение классов и групп внутри общества – да мало ли. Как будут всегда актуальны вопросы чистого созерцания или вопросы эстетизации уродливого. Как будут актуальны вопросы дружбы и любви, добра и зла, взаимоотношения поколений, алчности и бескорыстности, человека реального и виртуального (добавившаяся, кстати, новая тема). И в этом сонме лишь маленькой частью прозвучит политика как неотъемлемая составляющая всего существования социума и искусства/творчества в этом социуме.

Социальная самодостаточность сообщества, маленького или большого, его ориентированность на само себя, его готовность поддержать своих членов и готовность на межсообщественнический диалог – единственная возможность решения тех проблем, которые не решатся никакими криками ни на каких площадях.

Поэтому уже я, глядя на своих беззаботно скачущих по танцполу сверстников и тех, что помладше, хочу в самом разгаре безбашенного пароксизма схватить за плечи и спросить: “Золотой ты мой, а дотанцуем ли до рассвета?” Но безбашенное чудо рядом со мной только улыбается и тащит меня ещё дальше в круг.

Бесформенность сообществ и их взаимонесообщаемость приводит к тому, что вокруг каждого из раздробленных обществ смыкается всё более и более то удавье кольцо, которое уже незаметно для всех передушило в России одно явление за другим. Сначала качественную журналистику, потом фундаментальную и гуманитарную науку, после – медицинские вузы, в которых теперь клятва Гиппократа не значит ровным счётом ничего, а специалисты выходят такими, что на семинарах друзей-организаторов в шоке ахаю даже я, не-медик.

Сейчас к нам тихонечко подобрались с удавочкой в виде сатанинской госрелигии, предварительно разогнав последних правозащитников. Про малый бизнес, который отсутствует как данность, не приходится и упоминать. Осталось немного: уже принялись фашистски дожимать тех, кто точно не сможет сопротивляться. Просто потому, что некому заступаться.

И это молчание, как я теперь понимаю, происходит совершенно не из-за мифической пассивности. Именно из-за социальной раздробленности. Она наблюдается – да хотя бы на уровне любого жилого товарищества. Ни один человек по совершенно загадочной для меня причине не ощущает себя принадлежащим этому жилому товариществу. На моей площадке из восьми квартир мы с соседом с трудом смогли среди всех установить порядок и очерёдность оплаты за вымывание этажа узбеком-уборщиком.

Мало кто понимает, что проблема на десятом этаже есть и его проблема, даже если он живёт на третьем. Так же в точности проблемы НКО должны были бы стать общей бедой любых общественных организаций. Но нигде не ёкнуло “завтра-придут-за-нами”.

Нет. Все стояли и смотрели в сторону, посвистывая в воздух и как бы не замечая. Вроде как не их головная боль. Ну моя хата с краю, что уж там. Знакомо.

Оказывается что наоборот. Головная боль – проблема одновременно и рук, и ног, которые не слушаются. А расстройство кишечника не даёт возможности всему телу пойти погулять по городу и насладиться чудесным вечером.

9 September 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Открытие студии “Другие акценты”. Осенние листья травы

Сегодня с утра солнце, а вчера моросил вроде бы и неприятный дождь.

Казалось бы, чего радоваться: у меня же вроде как пленэрное событие, открытие сезона.

Он моросил в четыре утра, когда с Костиком после клуба мы ждали такси у Казанского. Он моросил днём.

Но, как я и обещал, именно его хмурая одёжка стала лучшей декорацией к первому событию.

Он закончился ровно тогда, когда я дочитал последние строки.

Вечером мы пошли пить кофе в “Пропаганду”. И долго-долго потом гуляли по тихим переулочкам, пропитанным последождевой осенней свежестью. Читали про притихшие домики Златоустьинских, Армянского, Кривоколенного переулков.

Те, кто побывал вчера на “Осенних листьях травы”, согласились: “При свете солнца не было бы такого драматизма. То, что кругом серые краски, – лучше характеризовало события рассказа.”

Итак, пространственные события стартовали.

Немного о сути жанра.

Я назвал это чтения-реконструкция со сменными декорациями. И эти декорации меняют сами люди – своими ножками-ножками-ножками, то есть переходя из одного двора в другой, от одного объекта к другому.

Литературно и сюжетно законченная и самодостаточная новелла была вписана в те объекты, рядом с которыми мы оказывались.

Везде сначала давался действительный исторический комментарий, и только потом звучал литературный отрывок.

Цель как раз в том и состояла, чтобы погрузиться в реальную нереальность (или, напротив, в нереальную реальность) происходящего. Всё должно было слиться в единый поток впечатлений. Где правда историческая переплетается с реальностью художественной – и где обе проникают друг в друга.

Мне было особенно интересно на своём питерском приятеле (Костя был и на событии тоже, не только же он меня по барам таскать будет, верно ведь?), словно на лакмусовой бумажке, проверить, насколько придуманный жанр работает. По своей технической специальности он далёк от этих всех “гуманитарных заморочек”.

И его вердикт: “Это было здорово вписано: действительно создавалось впечатление, что события именно тут и разворачиваются…”

И я говорю – вау. Если сторонний человек  такое заявляет, значит, цитируя Матроскина, “заработало!”

Это было помимо всего и стартом интерактивных встреч. Чтения-реконструкция проходили с параллельными отметками на Foursquare. Прямой репортаж. То, что и остаётся теперь как своего рода воспоминание о прошедшем событии.

(Алексей Чернореченский в Туберкулёзном диспансере, Алексей Чернореченский в Вагоноремонтном заводе, Алексей Чернореченский в СИЗО “Матросская тишина”, Алексей Чернореченский в Психиатрической лечебнице… – позитивненький получился список чекинов.)

Костя предложил на будущее сразу раздавать людям листочки с названиями мест, чтобы не искать подолгу, но сразу вводить имя объекта. Идея великолепная.

В конце меня ждал ещё один сюрприз.

– Алексей, это было замечательно. Спасибо огромное. А можно вопрос?

– Конечно.

– А из какого и чьего это произведения?

– Эм… – и тут я вспомнил, что не уточнил ничего о тексте. – Как бы я писал рассказ, вдохновляясь как раз именно этими объектами и сюжет закручивая вокруг них.

– Как? Так это ещё и ваш текст?

– Да…

– Очень здорово написано…

Что ж. Начало положено.

Скоро – следующее событие.

7 сентября 2013 – проблемная велопрогулка-акция по Константину Мельникову.

Делаем вместе с Димой Курылёвым.

2 September 2013. – Moscow (Russia)

Categories
Телеграф. Эпилог

Мой ожидавшийся новый мир

Знаете, если чего-то и нужно бояться, так это собственной глупости и ограниченности.

Если с чем-то и нужно бороться, так это с собственными комплексами.

Я свой поборол.

В осень 2013 я врываюсь сквозь грохот того мира, принадлежность к которому я так отрицал.

Так пытался скрыть.

Чего ради и что выигрывал?

Ничего.

Мне нечего стесняться. Говорите что угодно.

Это – мой мир.

Полночные первосентябрьские приветы из “Центральной станции”.

1 September 2013. – Moscow (Russia)