Categories
Старый блог

Два динара

Мы с Юриком Шаховым сидели в кофейне на Арбате и задумчиво перемешивали кофе…

…Из детства снова вспомнился дачный посёлок и угловой домик, куда можно было попасть через романтическую, почти загадочную аллейку (сейчас я бы сказал: «прямо для поэтов озёрной школы»). С одной стороны стояли высоченные тополя, почти всегда грозно шумевшие вершинами, с другой на тропку свисала колючая малина. Там и жил Юрик…

И были у Юрика 2 динара из Югославии (границы только что открыли – можно было ехать «в загранку», а то и «в капстраны»). Зато у меня были 10 копеек 1957, которые мама, вернувшись однажды с покупками, подала со словами: «Вот. Держи. Антикварная монетка. Подсунули мне сейчас в магазине…»

Я схватил монетку и разглядывал тогда ещё казавшееся странным оформление (моё увлечение нумизматикой длилось тогда года два, не больше): в восьмиугольничке, с прикольным расположением буквиц СССР вокруг герба… в общем, много чего поражало воображение. Но 2 динара из Югославии хотелось иметь больше.

И вот мы с Юриком надумали меняться. Я тебе 10 копеек – ты мне 2 динара. Хорошо, только чтоб моя мамка не знала, шепчет Юрка.

Встречу назначили на закате – под рябиной у колонки. Шумели тополя около Юркиного дома. Издалека набегали тучи – наверное, ночью будет гроза. Но солнце сияло ещё ярко-ярко, как сияет только в детстве, пока все краски кажутся свежими и незатасканными, пока ещё думается, что каждый новый момент – будет новое открытие… Или наоборот, полная ужасов грозовая ночь с хлещущим по кронам дождём и оборванными проводами, после чего наутро мы, малышня, будем бегать по притихшему посёлку за взрослыми – в резиновых сапогах по прибитой траве, подражая озадаченности дядь и тёть на отключение электричества…

…А мы стояли под рябиной. В его ладошке – желанные 2 динара. У меня – приготовлены 10 копеек 1957… Хрупкое движение обмена. Я уже готов сорваться домой с добычей. Юрик чуть ниже меня ростом, на два года младше. В десять лет два года разницы – это о-го-го! Стоит рядом и пустым взглядом смотрит на десятикопеечную монетку.

-Пойдём до дальней колонки и обратно? – спрашивает он.
-Да сейчас гроза будет – надо по домам! – отмазываюсь я.
-Мы успеем.

Нехотя я соглашаюсь идти. Посреди пути Юрик говорит:
-А давай каждый день меняться этой монеткой?
-То есть? – недоумённо спрашиваю я, и моё сердце ёкает: 2 динара, оказывается, так зыбки…
-Ну будем встречаться у колонки, обмениваться обратно и…
-Э-э-э, не,– говорю я.– Так не пойдёт. Всё. Поменялись так поменялись.
-Но мне мама не разрешает отдавать их насовсем! – Юркино лицо исказила гримаса обиды и готовности заплакать.
-Поздняк метаться,– торжественно изрекаю я.
-Отда-а-ай!

Он кидается на меня, завязывается драка. Помню, что потом он ходил с подбитой губой, а я вернулся домой с разодранной майкой и фингалом под глазом. Юрка выхватил мои его 2 динара, швырнул в траву его мои 10 копеек – и со слезами убежал.

Весь остаток лета мы ходили друг мимо друга, не приветствуясь. Мальчики очень любят имитировать старших мужчин, особенно в тренировке рукопожатий, потому не давать руку считалось высшей формой ссоры…

Не заладилось общение и в другие летние сезоны: у меня была своя, «взрослая», компашка. Он к нам не лез, и всё как-то из памяти сбросилось и позабылось.

Несколько лет спустя мы встретились в электричке после занятий.
-Лёшка?
-Юрка?
-Привет.
-Привет…
-Где учишься?
-Иняз. А ты?
-ВМК.
-Прикольно. Ну пока.
-Пока…

…И вряд ли бы вспомнил, если бы две недели назад я, открывая свой велосезон, не покатил на Вернисаж в Измайловском за очередной пригоршней монет. На прилавке у мужичка… лежали 2 динара 1989 года… Да! да! именно! те самые! Только Юркины, кажется, были 1990…
-Сколько? – спрашиваю я.
-Десять рублей.

Но и тут ещё далеко не конец. Спустя неделю с Юркой сталкиваюсь на Новокузнецкой…
-Лёшка!.. – потянулся тот же диалог, но уже с другими интонациями и ритуальным объятием приветствия…
-Юрка!..
-Ты где сейчас?
Ох и не люблю вопроса, поэтому увиливаю:
-Да по-разному… где придётся… А ты?
-Системный администратор…

Два дня спустя мы сидели в кофейне на Арбате.
-Помнишь вот такие 2 динара? – достаю монетку.
-2 динара не помню; а вот как дрались – помню.
-Хе-хе… где оно – наше детство…
-Ну да… Помню, как мы меняться хотели каждый вечер чем-то там… фигнёй всякой.
-Нет,– говорю,– это только ты хотел меняться. А я хотел те 2 динара.
-Ну да… Я просто хотел каждый вечер меняться чем-то и гулять с тобой до дальней колонки и обратно. Наши родители что-то там когда-то не поделили, а мне хотелось общаться с тобой…

Смотрю на монетку, купленную всего-то за десять рублей, Юркиным пустым взглядом двадцатилетней давности… Перевожу взгляд на Юрку. Он философски улыбается. Поднимает бровь и выразительно напрягает скулу…

Мы ещё потом долго сидели в кофейне, задумчиво перемешивая кофе…

Categories
Старый блог

Прощание с Кеце

Когда на Серёгину   лекцию о фронтовой поэзии записалось лишь четыре человека, нашей блаженной троице (то бишь плюс ещё и ) стало ясно: первый прочерконский сезон закроем необычайно весело… Особо веселило, что сие несметное множество записавшейся публики включало и вашего покорного слугу, который ну никак не может жить без лирики про сороковыя-роковыя.

…За час до начала мы ввалились в КЦ – культурный центр типа… (А у кого кеце много, тот может носить малиновые штаны, ку!) В Кеце нас не ждали. Под тихой книжной пылью вперемешку с песочком, сыплющимся с капитанских дочек раздатки года как раз сорокового, зал стоял такой тихий-тихий.

С порога из-за стойки, как всегда приветливо, сквозь зубы процедила знакомая старушенция:
-Ссть.

Начало было многообещающим. (Это она, как выяснилось получасом позже, всем гостям полгода отточенной европейской формулой и тычком пальца указывала, где нас искать: «Эти, что ли, которые? – Там они!»)

К «этим-которым» выплыла директриса Кеце. Милость на гнев в Кеце сменили уже давно – ещё когда на премьере пьес мы сцапали не свой чай и сахар: Кеце разорился грамм на сто. (После столь страшного иНциНдента при нашем появлении на шкафу вывешивалась грозная табличка: «ШКАФ НЕ ОТКРЫВАТЬ!»)
-А мы вас и не ждали!
-Что вы говорите! Как приятно слышать! – отвечаю я. – А Сергей вроде как лекцию специальную подготовил. Вкалывал. Для вас старался. Не такой он и фанат всей этой лирики.
-Знаете. Вообще-то мы ожидали, что у нас будет двустороннее сотрудничество.

Ай, думаю, ты моя лапа! То-то мы, за час до этого договариваясь с новым арт-пространством, с полуслова поняли друг друга, говоря про «стратегию win-win». И уговор был заключён за пять минут.

-А какое же оно было? – ехидничаю уже открыто.– Чем же мы так провинились? Мы вас, понимаешь, отрекламировали на всю Москву! Сколько народу узнало, что «эти-что-ли-которые» тусуются именно у вас? Сколькие приходили на наши вечера? – вспомните-ка!
-Вот именно! К вам – да! Но к нам-то потом не ходят, только к вам!

Пфф, кто ж ещё виноват, как не мы, что от яркости и интересности прочерконских сходок Твардовский вовсе не обязан автоматически тоже стать ярче и интереснее… В наших силах была только огласка, где, но уж никак не привлекательность их твардовщины.

-Ну а то, что делаете вы… это вообще… просто ужас… Вы что в прошлый раз тут устроили?
-А что мы устроили? – я уже скатился в сарказм, строя дурачка. – Вы это про дискуссию о живых картинках, что ли?
-Да! И про ролики с голыми мужчинами (Олег Кулик и Герман Виноградов. – прим. моё), и про ваше это действо!
-А-а! «Отдери меня!» и «Игра в тридцать одно»!

На словах «Игра в тридцать одно» директриса побелела как мел. Вона как! Перепужалися, в штаны наклали – госучреждение как-никак! Безнадёжно проформалиненное и отсталое. Гиблое. Как мы ни пробовали совершенно искренне вернуть жизненность этим самым «библиотечным пространствам», где старые мегеры шипят «книги не трогать!»

Короче, нас выперли.

Да и на лекцию о фронтовой поэзии, ясен пень, не пришёл никто. Час мы устанавливали проектор; четверть часа Серёга пялился на экран, где мерцал форзац его презенташки – фронтовой слайд с бабахом из какой-то то ли гаубицы, то ли ещё какой базуки; ещё потом четверть часа мы всё это счастье демонтировали.

-Сделайте же, чёрт подери,– резюмирую я директрисе,– социологический вывод: если наши творческие встречи имеют рейтинг от 18 до 40 человек, может, всё-таки в этот раз дело в теме, которую мы делали по вашему заказу?
-Но вы нас даже не предупредили!
Что это поменяло бы, я не понял. А ещё мне такое заявляет человек, который лично согласовывал время и тему да знал адрес нашего сайта: ну как из двадцатого века вылезла, ей-Богу!

И тут вплывает ещё кадр – Герасимус. Тащит документы об официальной регистрации нас как команды. А мы как раз собирали рюкзачки на спины.

-Чего такое? – первый же его вопрос.
-Всё. Цирка не будет: у слона диарея. По пещерам, кроманьонцы. Первый сезон закрыт. Первого апреля 2011 открываем второй.

Директриса семенит сзади.
-Ну… может, вы проведёте всё-таки мероприятие для наших ветеранов в мае 2011?
Мы переглянулись и остановились:
-Ветераны, да – это святое. Для них будет творческое поздравление от всей команды по высшему разряду.
-Хорошо… Мы их соберём…
-Но теперь это – только для них. Для вас – мы отстарались сегодня. Да и прошлого раза, когда нас откровенно выставляли за дверь, нам хватило выше крыши.

За нашими спинами ровно та самая тётечка, что после прогулки по брежневским дворикам в сентябре 2010 ахала-воздыхала над нами и хвалила, подчёркнуто громко клацала кнопками, гася свет.

-До свидания,– говорим мы ей с улыбкой.
-Дссдънья,– и щёлкнула последним выключателем.

Мы вышли на улицу. Тут же все трое сложились пополам в истерическом хохоте.
Герасимус шёл сзади, покачивая портфелем:
-Чёрт, народ! Когда я с вами, у меня такое ощущение, что в детстве вас всех троих уронили или чем-то крепко стукнули!..
-А то!

…Мы ржали, как кони, и направлялись в Му-Му пить кофе: первый сезон был закрыт.

Categories
Старый блог

И вам… того же…

-Как-то сегодня задержали… Хоть и пятница…
-Зато всё обсуждение по делу было – в кои веки…
-Ну да… я обратила внимание: ты сидел и слушал, словно первокурсник на лекции.
-Бывает со мной такое, если что-то интересненькое. А ты, как я заметил, не очень вникала?
-Ну ты же знаешь – не моя тема.
-Честно говоря – не знаю.
-Да, как же многого мы не знаем. Даже из того, что на ладони!.. Например, что, оказывается, живём друг от друга в двух домах.
-Хм. Да ладно? Ты не знала? Правда?
-Да… правда… А ты что – ты знал?
-Да, вполне. И достаточно давно. Даже видал, как к тебе гости приходили: ты встречала, пока ещё на подъезде не было домофона…
-Надо же… Ой, подожди секундочку. Тут нет освещения…
-Да. Ещё лужа огромная. Март, как ни крути. Уже тает, но день пока короткий. Тебе стоит быть аккуратнее с такими изысканными туфельками и платьями. Не для наших дворов всё это…
-Это я… это я… для… для…
-Для подружек, естественно. Ну а как без этого, не так ли?
-Ого, да она глубокая!
-Аккуратнее. Кстати, здесь есть скамеечка. Или, кажется, столбик. Вот. Да. На него обопрись. Перескочила?
-Да! Лёд так здорово под ногами хрустит… так и хрустела бы им всю ночь.
-Я бы не стал этого делать на твоём месте…
-Почему?
-Ты совсем в тоненьких колготочках – застудишь ноги. А ведь ещё вся весна впереди.
-Не застужу. Вот и мой подъезд, кстати.
-Знаю. Видишь же, как торопишься. Говорю – замёрзла.
-Да нисколько! Хотя… хотя в подъезде теплее… Знаешь, там греют…
-Ага. У нас отопление не раньше начала мая отключают!
-Какой ты смешной, право.
-Извини.
-Что ты! У тебя… знаешь, у тебя локонок волос так живописно на нос соскочил со лба…
-Хем… непорядок. Так не должно быть. Я всегда за ухо заправляю – сейчас уберу.
-Нет, не надо… зачем же… это так… это так…
-Ты уже зябнешь. Беги домой – завари-ка тёплый чай.
-Хорошо… спасибо… что…
-За что?
-Да нет… это так…
-Ну ладно тогда. Хороших тебе выходных!
-И… и тебе…

Categories
Старый блог

Джазу – и сразу!

-Сынок, готовься,– мама   повесила трубку, и сердце гулко ёкнуло по уже пустынным Чистым прудам, куда я выскочил из поезда, чтобы ответить на поздний и тревожный звонок.
Да, я готовился. Готовился серьёзно и тщательно. В воскресенье, ровно через три дня,–
закрытие первого курсаторского сезона, и мы ожидали не менее сорока-пятидесяти человек. В грязь лицом ударить было нельзя – обещались интересные люди. Ещё Флэш   должен быть с друзьями да питерское крыло.

Да-да, а завтра вот у меня мои шумные итальянцы на логике высказывания, а в субботу наконец-то встречу Кима  , которого не видел месяца два – с самого запуска Курсатора в Питере.

Господи, но как же мы, выскакивая с Серёгой   на Кутузовский да бежа оформлять договор на сотрудничество библиотек с Арценнатом, планировали всё до минуты… Мы с Кимом туда, сюда, потом здесь, потом там… И-Бу? Да, конечно! Как же без И-Бу на Новослободке? Я вожделенно сглотнул слюну, пусть даже эта харчевня – лишь издевательская пощёчина псевдояпонскому общественному вкусу, но ведь предвкушали все! Что-то на долю секунды захолунуло в тот момент: too good to be true…

Так и вышло.

…И лишь бы только не в пятницу, только бы не в пятницу, только бы не в пятницу… Ну пожалуйста, ещё денёк, два, три…
-Ну что? – звоню и спрашиваю с утра по дороге на метро.
-Ну… умер дедушка,– произнесла мама, и за спиной я услышал разразившийся бабушкин плач.
А ведь начесался, надушился, напудрился, нахорохорился я для своих студенточек, но уже час спустя стоял у касс и теребил билет. Выхода не было. В воскресенье – похороны… В субботу к закрытию сезона приедет из Питера Ким… И в воскресенье же – дворики брежневской поры… Дилемма трындец – но я решился наперекор всему…

…Билет я взял на какой-то гнилушный допотопник, плёхавший до самого Байкала, где придурошный проводник от Владимира начал меня гнать в тамбур, потому что мы «подъезжали». Провожать на Ленинградский прямо с занятий примчался Серёга.
-На. В дорогу. Все материалы к воскресенью мы подготовим, занимайся делами.

Он протянул мне свою копию Библии, с которой в прошлом году не расставался и цитировал к месту и не к месту. (Теперь, правда, от Библии у него в мозгу осталось только напоминание всем о том, что его есть царствие Божие, но в отместку теперь и Кондратий  у нас выучил целых несколько строк из псалма про считывание дней своих.)

Как очумелый, я зачем-то прыгал с подножки в Нижнем, зачем-то мчался на маршрутку как угорелый – да что я мог изменить? Ничего – да ещё и темнело… Благо маршрутка недалеко от деда останавливается…

Какой же он был мужественный даже в последнем пристанище – мой взятель Берлина…

…На следующий день было «народное отпевание». С такой хренью я встречался впервые, посему вопросительность в моих глазах была немалой.

Придя убираться, я застал в приготовлениях некоторую незнакомую мне бабушку, которая переворашивала иконы, меняла всё местами, тушила свечи, зажигала лампадки, потом тушила лампадки, зажигала свечи,– короче, хозяйничала на всю катушку. На монашку или кого ещё там она походила меньше всего, но я не стал вмешиваться: в конце концов, в чужой культурологический контекст со своим алгоритмом эстетического анализа не лезут.

Мама махнула рукой: сядь – представление началось. Я воцарился у комода и поначалу вдумчиво слушал. Честное пионерское, я пытался понять, по какой логике бабка подбирала библейские стихи, какое отношение имела Руфь и исход евреев из Египта к последовавшей сразу же цитацией из Откровения Иоанна. Когда же минут через сорок мой мозг отказался понимать что бы то ни было, он просто благополучно вырубился, и я бумкнулся на притулок.

К жизни меня вернула малая терция, на которой старуха начала распевать…

«А-а-а-а — а-а-а-а! А-а-а-а — а-а-а-а!»

У меня округлились глаза, и я струной вытянулся на стуле, разинув рот в полном прихере.

«А-а-а-а — а-а-а-а! А-а-а-а — а-а-а-а!»

Старуха продолжала раскачивать минорную терцию – точь-в-точь как джазовые музыканты, и я уж ждал дыбс-дыбс правой ногой или пощёлкивания пальцами. Свинг у гроба, ритм-энд-блюз на похоронах! Старуха продолжала раскачиваться между «до» и «ля»…

«А-а-а-а — а-а-а-а! А-а-а-а — а-а-а-а!»

Для всех солнце светит, а для меня нет.
Я лежу в могиле и не вижу свет…

-Что-о-о-о? – бессловесным шоком зыркнул я в сторону мамы.
Та сжала кулак и показала мне его угрожающе из-под сумки. Молчи. Цыц. Ясно?

Крышка уж не давит, не теснит доска.
Скорби все умолкли, отошла тоска.

Вау. Гробовая самодеятельность! Вы себе такое не хотите заказать – in advance, тык-скыть?

«А-а-а-а — а-а-а-а! А-а-а-а — а-а-а-а!»

Старуха всё раскачивала гласную, судорожно слюнявя листки и переворачивая на новый кусок текста. Заполняла паузу.

«А-а-а-а — а-а-а-а! А-а-а-а — а-а-а-а!»

И дед лежит рядом. Такой спокойный. Ленточка уже на лбу.

«А-а-а-а — а-а-а-а! А-а-а-а — а-а-а-а!»

Вот. Страничка перевёрнута. Старуха, как заправская поп-певица, поднялась на последнем куплете на полтона выше.

Не ходи, прохожий, не топчи мой прах,
Я уж теперь дома, а ты еще в гостях.

Ой, спасибо. Клёво. Как супер всё это слышать!

-Я уж так и поняла, что ты сейчас что-нибудь ляпнешь,– сказала мама, когда старуха, прочитав на кой-то пёс в качестве эпилога «Родословие Господа Нашего, Иисуса Христа…», сложила протянутый ей кулёк денежек под подол и пошла себе солнцем палима. Возможно, ещё где-то петь.

Под впечатлением от такого джазецá я пребывал весь вечер. Аминь-на. Прорыв от Господа.

…Решено было, что брежневские дворики я ни в коем случае не отменяю: мчусь «Сапсаном» рано с утра в воскресенье. В пять утра меня уже отвозила мамина подруга на вокзал. По дороге я купил прощальный букет, вихрем внёсся на третий этаж. Курился фимиам. И дед всё так и лежал спокойный в утреннем брезжившем свете сентября…

-Лёшенька, езжай,– напутствовала бабушка. – Ну что же… ведь мы-то все должны продолжать жить…
-Да… всё сегодня сделаю в память деда – и во славу живущим.
-Будь благословен,– она перекрестила меня и поцеловала.

Примерно в два часа меня на Киевской обступили те, кто пришёл на закрытие сезона,– их было человек пятьдесят. Со многими потом мы обменивались визитками…

-Добрый всем день. Очень рад, что погода нам благоприятствует, и закрытие путешественнического сезона мы проведём не под дождём…

Я смеялся и рассказывал. Мы общались и рассматривали все подробности поздней советской архитектуры…

А где-то в это же время под землёй исчезал мой дед, которого я больше не увижу никогда…

Categories
Старый блог

В ловких и натруженных руках…

Когда у руководителей государства достаточно хитрости, они шибко ретивых от искусства не преследуют, но нейтрализуют так же в точности, как уже давно всю гвалтящую массу обнуляют в Европе: их же собственными руками.

И делать-то ничего особо не надо: всего лишь, заприметив особо прыткого, тут же его награждать, выстилать перед ним красные ковровые дорожки, приглашать на интервью, публиковать, чпокать шампанским в его честь, вводить в помещения под выставки и под прочий борзёж, хлопать в ладоши – да погромче!

Дело будет сделано само собой: пресытившись восхищениями, премиями, грантами, уверенный в том, что теперь надо расшвыривать интервью направо и налево, возомнивший себя оппозиционным, художник мирно уйдёт на покой, почёсывая сытое брюхо. Главное – никаких беспокойств правящим.

Ибо большинство хочет не шедевров ценой собственной крови, но – уорхоловских 15 минут славы.

Посему они могут сколько угодно протестовать в галереях-резервациях, сколько угодно выражать несогласие в карикатурах, херачить свои перформансы, писать глумливые стишки: зажирание рано или поздно приводит к тому, что и мухи становятся неповоротливыми и малокусливыми.

Все сыты, все намыты, все щасливы, все довольны. И волки ссыты, и оффцы целки.

Да и кто не видел кумирчиков без гримов и подмалёвок? без прикрас и туши? Не за идею они борются, но за почёт и облизывание.

А вот настоящий бой – это огонь. Его уже надо пройти. Можно и воду пройти – все длинные пути. Но вот медные трубы восхвалений…

Categories
Старый блог

Все на барахолку!

Коли хочешь успокоить свои нервы – вперёд на шоппинготерапию. Ну… во всяком случае… именно так думают многие фифы, которые в трубку и через губочку рекут, что у них-де для тебя будет, конечно, полчасика, чтобы обсудить все эти твои проекты… но…

Но у них самое главное – ето такие пафосные моллы и бутики, где они в полной уверенности покупают всякую “аутентичную” хрень, не желая в упор верить, что и вино десятилетней выдержки, и духи бодяжат под Тверью, которая обеспечивает фальшивкой всю Европейскую Россию.

Ну да оставим их и отправимся-ка на Удельную… Из метро пройдём через железнодорожные пути (говорят, по ним носится Аллегро, так что главное – не кончить под колёсами скоростного хельсинконаправленного).

Ибо если ты хочешь додать интеллектуальной составляющей, то тысячу рублей в карман (при этом лучше разбить на мелкие сразу, потому что многие цены где-то от 3 до 35 рублей)  – и вперёд на барахолку.

Барахолка – это такой творческий рай для любой театральной студии и любой съёмки. Это рай для коллекционера и букиниста. Рай для любого, кто любит возиться со всяким техническим хламом прошлого века (посмотрите у Серджо его эксперименты с ФЭД-2 выпуска 1955 года). Тут вам невесть откуда вынырнувшие кеды годов эдак шестидесятых, старые открытки “С 8 Марта” и отдающими советскими деньками цветочками, даже целая бочка зачем-то продающихся бутылочных пробок, груды непонятной, уже давно скомканной и облезшей одежды, гнутые вилки, шестерёнки, гайки, виниловые пластинки, граммофоны, рычащие тут же то Райкиным, то Утёсовым, еда, видимо, просроченная, но вполне уместная окрестным бомжам, книги об ударниках Второй Пятилетки и о Генштабе в годы Великой Отечественной Войны, история шахматного Ленинграда, монеты, значки, сушёные белочки, которых мы упорно называли “милыми крысками”, баночки, шкатулочки, ноженки, старые сумки, портмоне, авоськи,- всё это на одном пятачке, который мы только бегло (потратив почти по тыще на рыло) смогли обойти за два часа.

Ну а всё остальное – на фотографиях.

1.
Кимелло смотрит книги…



2. Что бы пачетадь?



3. Там царь Кащей над златом…



4. Общий вид барахолки на Удельной.


5. Улов.

Categories
Старый блог

Ступеньки, сдача и сбыча мечт

-Что у нас тут было в прошлую субботу! – начала разговор мама, откупоривая привезённую мной полуторакилограммовую пачку стирального порошка.
-Что такое? – немного переполошился я.
-Приходили сбивать снег и сосульки с крыши.
-И что?
-Ну что-что… Продырявили крышу, заодно спёрли с лестничной клетки батарею, а пока её волокли, расколотили все ступени в подъезде да чуть не избили соседа Вовку снизу. Сосульки, правда, так и висят. Только ещё больше стали, потому что при оттепели вода льётся сильнее. И крыша у нас теперь, как сито.
-Весело у вас тут… Ты мне вот что скажи – на кой я чёрт из Москвы пёр тебе этот порошок? Может, сгущёночки надо было притащить, колбаски там?..
-Десять кило гречки лучше.

Мама, как смешаровская Совунья, порылась в закромах, извлекла внешне такой же в точности пакет и открыла его передо мной:
-Любуйся. У меня давно было подозрение, что тут у нас подделку продают.

Я уставился на содержимое. В привезённом мной пакете крупинка к крупинке, с цветными гранулками красителей-отдушек лежал белоснежный порошок; а в том пакете, что извлекла маманька, лежала сероватая комкообразная масса, липкая и довольно мерзенькая на вид…
-Мндя… – почесал я в задумчивости репу, осознавая, как уже далеко был вчерашний вечер, когда я вошёл в купе и поставил сумку на диван…

…Поезд качнулся, поплыли прочь московские огни. Я стоял посреди купе и разворачивал одеялко, мурлыча что-то себе под нос в предвкушении очередной бессонной ночи и вывихнутой к утру шеи, потому как спать всё равно в ночных поездах не могу,– хоть ты мне ортопедическую кровать подай. Романтический тумс-тумс колёс не убаюкивает – и млею я от него только пока он в стихах да песнях.

Открывается дверь в купе, и на пороге появляется девушка: вся с иголочки, улыбчивая, волосок к волосочку, накрахмаленный воротничок стоит, будто в шестнадцать лет:
-Добрый вечер, вас приветствует фирма Транс-что-то-там… Я буду вашим проводником на время поездки до Нижнего Новгорода. Наш поезд прибудет на конечную станцию…

Поворачиваюсь к девушке и, глядя на неё в упор, застываю вместе недоразвёрнутым одеялом в руках. Пытаюсь понять, с какой луны она свалилась или же в каком мороке я блуждаю.
-Что? – переспрашиваю я, тряся гривой. – «Если мне что-то потребуется… я – что? Могу… не стесняясь обращаться к… вам?»
-Да, конечно. Мы всегда к вашим услугам.

Оборачиваюсь к единственной соседке по купе:
-Ничего не понимаю. Я точно в России – или со мной просто говорят по-русски?

Девушка улыбается. Зарделась:
-Конечно в России! Добро пожаловать на поезд «Нижегородец»… Если я могу попросить – пожалуйста, ваши билеты…

Если я могу попросить… Одурев окончательно, неуверенным жестом подаю билет, а потом ещё минут пять отхожу от шока. От положительного – впервые за многие годы в собственной стране. Со мной поговорили – и как поговорили, вы слышите? По-человечески!

Душа воспарила. Ура! Мы тоже становимся цивилизацией! – и мои мечты уносились к верхней полке по акции за полцены да неслыханным надеждам! Я сел у окошечка, вглядываясь в ставший внезапно таким приветливым пейзаж за ночным окном. Нет! Не всё потеряно! Мы – от Москвы до самых до окраин… Мы ещё! да мы! да все мы!

Хотелось танцевать, петь что-нибудь жизнеутверждающее (вроде «Мы лежим с тобой в маленьком гробике…») или даже написать стишок!

Наутро та же милая девушка, провожая из вагона в Дзержинске, хоть и заспанно, но пожелала приятного дальнейшего путешествия… Сжимая в руке сумку со своим барахлом, я полной грудью вдыхал запах сказки, которая вот-вот должна была разразиться над нашей исстрадавшейся нацией: смотрите, люди! Мы будем такие радостные и вежливые, счастливые и незлобные… вот они – уже по-настоящему светлые дни даже среди зимы, по-настоя…

…Оглядевшись по сторонам, я понял, что такси ждать бесполезно: пурга всё замела, в округе – никого. Откуда-то полз сонный троллейбус, и я, едва не звезданувшись башкой об обледеневшие приступки, водрузился на заднюю площадку. Упс… Вытащив кошелёк, я обнаружил, что у меня с вечера остались только пятисотки и одинокий двадцатиевровик…

-Выходите из ваго-о-о-о-она! – моя очумелость от трёхчасового сна развеялась, как хмель при виде медведя или полицейского (да-да, мы же цивилизация!). – Я сейчас остановлю тролле-е-е-е-ейбус, он никуда не пое-е-е-е-едет!
-Сейчас выйду, подождите… Извините, я только приехал, у меня просто нет других денег сейчас.
-Я только что рабо-о-о-о-о-отать начала! У меня не-ет сда-а-а-ачи!

Чья тут вина, что у кого-то нет сдачи, мне объяснило более чем красноречивое объявление, вперившееся в глаза: «Отсутствие разменной монеты недаёт право на бесплатный проезд».

Привет, матушка Россия!

Спустился из вагона, махнул рукой в сторону таксиста, который, видимо, увидев мой исключительно бомжарский вид (ну на кого ещё я могу быть похож, правда?), даже не отреагировал и покатил мимо.

Я остался стоять с тяжеленной сумкой посреди спящего города, выдохнул почти с облегчением. Всё такое родное, российское,– ну куда нам от этого, братия, ну куда, скажите? Не-е… мы себе изменять – ни в коем случае. Это они там в своих германиях нехай выёживаются, а мы быдли, быдлим и будлим оным! Ша!

-Слава Богу, всё на своих местах… А то я уж тут не пойми чего себе понадумал!

Отмахнув от носа газы с заводов да закусив остатком вечернего морока, я побрёл вверх по улице к дому, к расхераченным ступенькам по которым ныкали батарею…

Categories
Старый блог

Что я вынес из четырёх прошедших лет

Простите, друзья, но продолжаю рефлексии о том, что происходит с человеком (то есть сейчас конкретно – со мной) и какие осознания доходят до его тупенькой головушки понемногу, потихоньку, по-черепашьи.

Вот что я заметил: високосные года, начиная с 2000, касьянят меня без жалости, но ещё не было ни разу, чтобы при всех изменениях я о чём-то пожалел.

…В 2000 я улетел в Америку, открыв тем самым счёт своим похождениям по миру. К 2003, когда я сидел около Тихого океана в Большом Камне, у меня по Северному полушарию оставался незамкнутым только небольшой отрезок: Владивосток – Сан-Франциско.

…В 2004 я против воль всех воль уезжал в Германию, чуть не попав вместо учёбы в гей-бордель, и в этот же год я начал писать первую работу в аспирантуре.

…В 2008 я покидал Лингвистический университет, перебирался к МГУ, менял полностью стиль жизни, уехав от родителей и окончательно закрепившись в Москве.

…В 2012 я не оставил камня на камне от того, что было в моей жизни все четыре года. Всё, к чему бы я ни прикасался сейчас, императивно требует революционных изменений. И они приходят моментально. Болезненно, сложно – но с бальзамом обновления и освобождения.

Ну и вот: я освободился от привязанностей.

И сейчас готов подвести самый главный итог-вывод: чему же меня научили эти годы.

1.   1. Когда ты ощущаешь в себе очень много сил и возможностей, хочется браться за всё и сразу. И эта обманка многостаночности, которую мы видим по биографиям знаменитых людей,– не более чем обманка. Если присмотреться к плодовитым авторам и деятелям, то бросается в глаза одна деталь. Да, они успевали многое и разное. Но – не параллельно.

Если хочется разнообразия в деятельности – можно и нужно. Но помнить: не параллельно, а последовательно. Пусть под «проект» или «проектик» будет выделяться четыре-пять недель, но в эти недели нужно сконцентрироваться и не отвлекаться в сторону, пока дело не завершено или не доведено до какой-то промежуточной логической стадии.

2.   2. Единомышленников невозможно собрать по каким-то личным беседам или встречам. За ними не набегаешься за каждым. Их невозможно убедить идти за тобой, их невозможно привлечь и соблазнить. Если ты находишь таких единомышленников, то они, конечно, могут загореться и какое-то время делать что-то, но самая страшная в них бомба замедленного действия – это отсутствие стержня, на котором держится твоя собственная одержимость. Всё остальное засыхает и отмирает, как только уходит основной объединительный стержень. Или трансформируется в такие образы, что невольно хватаешься за голову: не говорите, что это – я придумал!

Единомышленники приходят сами собой – это судьба, которую мы не можем преодолеть. Единственное, что реально воплотимо: это светиться со своей идеей и показывать её всем, кто может быть потенциально заинтересован. Но единомышленник должен прийти только сам. Остальное – это первая тропка к фиаско и провалу.

3.  3. И, наконец, самое неприятное в новом признании самому себе. Я делал ставку на людей младше себя лет на десять. Я где-то в глубине души знал, почему так делаю, но смелости признаться не находил.

Уф… Так вот… Как на духу – исповедь на весь мир. В какой-то момент, годам к двадцати шести, мне начало казаться, что я как-то плохо и не очень бурно прожил начало своего третьего десятка. Хотя, казалось мне, вернись я сейчас в двадцатилетие,– вот я бы мог натворить  столько всего! я бы то! я бы это!

И мне хотелось как бы ещё раз прожить вместе с ними то время, я совершенно искренне хотел увидеть их из едва первокурсников  курсу к пятому уже полноперьевыми птахами. Своими единомышленниками, партнёрами, друзьями, помощниками.

Результат оказался прямо противоположным: я получил ровно то, что получил. И откровение: вполне себе у меня было студенчество бурное – в духе всего того, что имеет каждый студент. Во всяком случае, к пятому курсу уже были и собственные сольные концерты, и записи, и куча публичных лекториев (которые, кстати сказать, я делал в одиночку, что несколько сложнее), и штампы въезда-выезда от десятка стран в загранпаспорте, и несколько языков за плечами…

И нечего было комплексовать.

Но мне через это нужно было пройти. Теперь я не понаслышке понимаю: все, кто чего-то добивается годам к 24-25,– это мамины и папины детки. Но они получают что-то раньше, чем созревают. Потому всё это кончается печалькой:  в мировом масштабе – ничем. «Продусэрами» – в лучшем случае.

Ещё я признался себе, наконец, что 18-22 – это самый отвратительный возраст, когда в голове уже много знаний, но ещё и много дури, самоуверенности, самовлюблённости, апломба. При этом нет пока ни сердца, которое умеет видеть и беречь, ни мозгов, которые умеют предвидеть и соображать, ни мудрости, чтобы не только брать, но и отдавать.

Потому что чтобы уметь действовать сердцем, надо окрепнуть социально, нужно созреть интеллектуально и… как ни грустно – немного потерять своих славных пёрушек. Потому что тогда ещё кажется: пёрушки будут невредимы всегда. Зато уже после первых звездюлей от жизни начинаешь оглядываться – и жалеть о самоуверенных виражах и нанесённых обидах…

…Мама всегда мне говорит и повторяет: «Если бы я могла вернуться в какой-либо возраст, я бы хотела в тридцатилетие…»

Теперь я понимаю, что она имеет в виду. Я вижу, какое это счастье – осознать всё вовремя. А не поздно, как это было у меня всегда в период с 18 по 30.

В двадцать ты ищущий – но ещё ни хрена не зрелый. Так – штаны на лямке, вторая четверть, третий класс.

В тридцать ты уже зрелый – но подавляющее большинство уже не ищет.

Мне по пути теперь с теми, кто и зрелый, и ищущий.

Или с теми, кто хочет в общении со мной проверить себя: сможет ли созреть, затвердеть и не потерять поиск себя.