Categories
Прочеркон

Вика+Макс=

Deux anges qui se découvrent 
N’ont rien à expliquer, 
Deux anges qui se retrouvent 
Ont tout dit sans parler… 
Claude-Michel Schönberg – Alain Boublil « Les Misérables » (d’après V. Hugo)


Друзья всегда шутили и шутят: «Чернореченский – коннектинг пипл». Самые дорогие и близкие знают регулярные творчески-гастрономические встречи в моей конуре. Так было, так есть, так будет всегда: и традиции после годового технического перерыва возобновятся с сентября 2009 в облюбованных Сокольниках. 
Вы входили, входите и будете входить в мой дом подчас чужие друг другу – а выходить знакомыми и друзьями. Не только моими друзьями – но и друзьями меж собой. Вы общаетесь меж собой, уже давно забыв, где знакомились. И это сознание меня греет… 

Впрочем, трунил над своднями-Ханумами, всегда открещиваясь: «У меня тут не дворец бракосочетаний, а нетворкинг!»; трунил, да обратной стороной вывернулся тулупчик: за что боролся, на то и напоролся. Но Боже! Как счастливо и как неожиданно напоролся. Без стеснения напоролся бы до чертиков за ваше сегодняшнее счастье. 

Знали ли вы, когда, аккурат друг под другом, комментировали мою запись 13 октября 2008, что наступит 30 июля 2009? Знали ли вы, сидя рядом на Артемкиных чтениях,– такие неведомые друг другу, что три часа спустя я вас познакомлю в аське с прямой дорожкой к этому четвергу? Знали ли вы, когда упорно спрягали глаголы в универской библиотеке, что вот уже совсем скоро дрожащей рукой распишетесь и поцелуетесь как муж и жена? Знали ли?.. Воистину – неисповедимы… 

Да и бурные полгода достойны романа – и я по праву его украду, этот сюжет. Когда-то. Больше никогда не усомнюсь, что бразильские страсти возможны только в сопливых мыльницах. 

Хочется пожелать любви, но больше хочется подарить вам на многие десятилетия простую истину Монтеня: « Un bon mariage, s’il en est, refuse la compagnie et les conditions de l’amour et tâche de présenter celles de l’amitié. »

30 July 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Щенки и барбосы

В очередной раз нахлебался возрастного шовинизма – терпкого, гаденького, блевотного. Полное презрение и ноль внимания. Ни здрасте, ни насрать. В очередной раз гложу край подушки в попытке продраться к ответу на вопрос – откуда такая дерьмотина.

Куда придем мы в стране, где состоявшийся (чаще всего только сам для себя и в своих самовлюбленных подслеповатых глазенках) королюшечко презрительно смотрит на тех, кто должен по идее развивать и распространять его достижения? А вот никуда. Порочный круг. Замкнутый цикл.

Сканирую всех вокруг себя и вдруг осеняет, что мы, родившиеся после 1980, по сути, первое поколение, которое не выросло на совке и его замшелых представлениях о субординациях. Мои сверстники смотрят не на возраст, а на потенциал. А вот те, на кого хочется смотреть из более старшего поколения и в ком ищешь поддержку, уже замшело сформировались и заскорузли в представлениях ушедшего режима – морально гнилого, кривого и косого.

Совкостаршие просто не хотят видеть. Они не могут перестроиться. А ты, щенок,- обуза. Прочь. Ибо это болезненный крах своего мнимого авторитета. Приятно ли сорокалетнему, что перед ним стоит молодое чмо, которое уже излазило полмира? Не удар ли по дяде, который не может связать лыка на родном языке, а ты ему суешь резюме с двумя десятками?

Хотя, что греха таить, есть уже и среди моих одногодок те, что сейчас – задубевшие цифроглоды, рвущие грудь за рыготное семейное счастье, переваливающиеся по квартире в цветастых шортах да с немытыми ногами и колотящие в церквах земные поклоны, от неистовой ханжескости которых иконы и небеса скоро начнет тошнить. Но Боже, какое счастье, что с такими легко расстаешься, пусть хоть даже оно тебя вчера чуть не лучшим другом называло.

Из моего поколения и младше гнилые овцы зажравшегося высокомерия, хочу верить, все же исключения. Проверю эмпирическую догадку, когда нам будет 35-40.

29 July 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Эссе о Смоленске

Когда за твоими плечами уже без малого половина России, когда в послужном списке Северная Америка, Африка, Европа и Азия, когда ты проехал на главном поезде страны из Москвы во Владивосток и представляешь себе гигантские ее размеры, когда ты чуть не пешком облазил Францию – наверное, все-таки есть моральное право сказать, что твой культурный шок чего-нибудь да стоит. 

В 2003 я оказался у друга во Владивостоке и влюбился в город, до сих пор считая его самым космополитическим в России: в Золотом Роге толпятся флаги со всего мира – от Швеции и Англии до Соединенных Штатов и Кореи. Прогуливающиеся толпы веселых и бесшабашных морячков то хрюкают голландскими «р», больше напоминающими «х», то дзинькают китайскими наречиями. 

Я тогда сидел у залива и лишь смутно улавливал впервые приходившую мне мысль: беда наша в том, что мы не децентрализуем и не поднимаем уровень таких великих городов, как Владивосток, до мировой значимости. 

Потом были сибирские города, Урал, Саранск, Чебоксары, Киров, Владимир, Ростов-на-Дону, Тула, Выборг, Самара, Тольятти, Краснодар, Касимов, Цивильск… множество мелких городишек и сел… И везде встречался с одичалой провинциальностью и озлобленностью, безнадегой и неверием. 

Пока моим глазам не предстал – он. Мироощущение перевернулось с ног на голову. Сознание,– но теперь полностью осознанно,– вернулось в далекий 2003, к моим мыслям на краю Тихого океана… 

Совершенно на задворках современного внимания и бурной жизни, в какой-то сотне километров от границы есть… есть у нас город, чей топос, пожалуй, не менее значим, чем топос Москвы и Петербурга, чей потенциал, возможно, где-то и превышает наши дорогие и уникальные столицы. 

Смоленск. 

Выбранный на карте наудачу – ты стал откровением. Откровением богатейшей культуры края и уникальнейшей истории… одновременным прозрением в небрежение к тому, что есть под боком. И что не ценим… не можем продать (в туристическом смысле слова)… 

Упомянутый в 863, Смоленск считается одним из самых древних городов России. Но запрещенные к расконсервированию Гнездовские курганы, как уверили трое приветливейших смолян, что гуляли с нами по Крепостной стене и все подробно да в красках расписали, хранят какую-то тайну, которая рискует перевернуть историю и придать совершенно иное звучание понятиям «Киевская Русь» и «Новгородская республика». История вообще бестия крутливая – как захотели политики, таким боком она и повернется… Не об истине тут забота. 

Но это лишь упоминание Аскольдом и Диром, которые шли из Швеции на Киев. Упоминание. Сколько же может быть на самом деле ему, этому городу,– вряд ли узнает кто-нибудь, перерой ты хоть все курганы. 

Так или иначе, но уже с самого вокзала окунаешься в нескончаемый поток табличек и вывесок, памятников и мемориалов – и уже спустя час начинает рябить в глазах от имен мировой истории, которые терлись здесь,– завоевывая и громя, вновь отстраивая и возвращаясь назад. Бонапарт перемешивается с Герингом и нацистами, Сигизмунд III с историей домонгольских церквей, Иван Грозный со сталинскими застройками, Барклай де Толли, Кутузов, Беляев, Глинка, Егоров, водружавший флаг на Рейхстаг, Твардовский, Коненков, Ольгерд и Годунов, лично контролировавший строительство Стены… 

И, конечно же, икона Смоленской Божьей Матери, Одигитрия, которую в 1941-м несли вокруг Москвы крестным ходом. Успенский собор – архитектурная доминанта города, на которую не поднялась рука даже у нацистов. 

Здесь предания и легенды о птице Гамаюн, здесь отзвуки Освенцима и Кальхорста, здесь грозно шипит попирающий римского воина орел, здесь Вечный огонь в память о миллионах наших мальчишек, которые приняли смерть во имя того, чтобы жили мы… пусть ценой их нерожденных детей… сто миллионов?.. двести?.. среди которых, возможно, и должен был быть кто-то, кто был бы рядом, но чья ниточка так и не дотянулась до меня… Может, остался отец лежать под Смоленском… Совсем юный… восемнадцатилетний… ребенок. 

Здесь неподалеку – Катынь и тихий-тихий лес с крестами и холмиками. Все, что осталось в гробовое назидание. Сколько споров… Кто был прав, кто был неправ – какая разница, кто расстреливал? НКВД ли, сами ли поляки, немцы ли – имеет ли значение национальность спускавшего курок? Имеют значение вековые сосны, на которые ты смотришь и понимаешь, что они помнят ту роковую зиму… 

Помнят… И с пешеходного мостика ты вдруг видишь буераки и овражеки, изрезанные колеями и ногами, ты явственно видишь офицеров, которые не хрипят предсмертно, но гордо… гордо молчат. Честь. Снег глушит звуки. Нет воплей. Тихая молитва… Pater noster… иже еси… Короткие хлопки. В сердце. Крови тоже нет. Шинель скроет. Лицом в снег. Талый. Серый. Контрольный в темечко. Там тоже кровь не брызжет фонтаном. Только маленькая струйка… Тоже серая. Здесь не было красок других, кроме серой… 

Сосны замрут в созерцании неизречимого. Будут похоронно скрипеть на зимнем ветру. Они помнят все. Помнят правду. 

Отрывисто гаркнет ворон, перелетая с кроны на крону… 

Это наша история непростых отношений с Польшей. Это просто летопись наших трагедий. Может, там тоже лежит отец неродившейся девчушки, которую ждал на берегах Вислы молоденький поляк в шестидесятые. И, не обретя, проклял всех живущих… 

Для города в 300-330 тысяч жителей – невероятное количество памятников и монументов. Их не надо искать: ты на них натыкаешься сам. Как натыкаешься на городских львов, как стерегущих покой самого обычного подъезда, так и охраняющих парки и скверы. 

Здесь почти шесть столетий скрещивала клинки без преувеличения вся Европа. Лакомый кус. Кто владеет Смоленском – обнажает к удару Москву. 

Смоленск всегда первый принимал на себя удар – и нес трагедии с высоко поднятой головой. Слепил глаз Княжеству Литовскому, стоял комком в горле Сигизмунду III, до смерти перепугал Карла XII, отчего тот и полез в свою неминучую полтавскую гибель… Он был и столицей – то удельного княжества, то Белорусской ССР. Но и звание героя дали позднее всех: так высок был процент предательства среди местного населения… 

Как бы там ни было – форпост страны. Да не просто форпост, а в перипетиях умудрившийся сохранить тысячелетнюю архитектуру, какую с трудом сыщешь в России. Костел Непорочного Зачатия. Редчайшая готика, органично вписанная в православный город. И опять тыкаешься от дома к дому, узнавая фамилии и имена, что помнишь со школьной скамьи… 

У несохранившегося Земляного Вала и проемов в Крепостной стене свои истории: что-то рушил обиженный Наполеон, что-то крушили в советские времена ради постройки моста. Но почти все связано не просто с боевой славой города, а органично вплетено в историю страны. 

Но как смоляне относятся к своей боевой истории? Не оголтелая патриотика, изливающаяся на нас с экранов стандартным пойлом. Упаси Бог! Это тихая гордость и самосознание величия, какое бывает только у подлинных героев и их потомков. Это видно в каждом жесте смолян, прогуливающихся по бесчисленным аллеям славы и, если прислушаться, обсуждающим без тени фанатизма или снобизма давнишние события. Даже с юмором. Хохотом. Какой позволителен только хозяевам. 

История России в их рассказах звучит не заученно-книжно, не отдаленно-дилетантски, а как речь ленинградки, пережившей блокаду и курлыкающей об этом как о чем-то, что и не достойно понятия «подвиг». Да какой же подвиг? Долг. Да, выполнили долг. Ну как же еще? В норме вещей. Вы же поступили бы в точности так же. 

Потрясающая интеллигентность – завораживающая с первых секунд. Европейская. Скромная. Тихая. Ни полунамека на быдло. 

Вслушиваюсь в бойкую речь щеночков, резвящихся скейтбордами и байками на огромной площади перед Администрацией (кстати, роскошный сталинский ампир римских образцов с дорической колоннадой). Совершенно как на Калужской. (Ни секунды не ощущаешь себя в провинции.) Милые мои красавчики и красотки, да вас сейчас прямиком на Манежку! Покорять столицу! Не надобно им это. Уютно здесь. Здесь куда ближе Минск, Рига, Вильнюс, Европа… 

Приятная речь. Без мата… Гены… История обязывает, что ли?
Когда на Крепостной стене мы, испугавшись за опасные кульбиты, погнали малышню, собиравшуюся лезть на самые верхотуры (откуда кубарем вниз – метров сто по отвесной), они лишь обидчиво утопали, не поняв, почему взрослые их гонят. Это лишь час спустя смоляне объяснили, что привычные дети к этому. Всосано с молоком – это отсутствие страха. 
Закрываю глаза и воображаю тирады, которые я бы от таких же детей услышал где-то еще… 

Но черт! Смоленск не раскручен как бренд: а ведь чуть-чуть коммерческой жилки… и можно со всей Европы (да что там – со всего мира) таскать на исторические экскурсии. Музей Коненкова, крестово-купольная Церковь Петра и Павла XII века, сталинские ампирные замашки, усадьбы и особняки, башни Крепостной стены, курганы… 

Днепр… еще такой узенький, заросший… но уже шустрый… 

Как по Петербургу, здесь можно бродить – и каждое здание расскажет свою историю. 

Не местечковая она, эта история. Она грозная. Суровая. Всероссийская… Только глаза открыть правильно…

Самим себе. Самим на себя.

27 July 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Смоленск

Смоленск хранит Одигитрия.

Его брали приступами и рушили, взрывали и уничтожали, но он пестует заповедные закутки, утопающие в зелени, где, полузаброшенные, прячутся домонгольские церквушки двенадцатого века – так напоминающие армянскую архитектуру своим крестово-купольным сводом.

Над рекой бегут века, и вот уже мальчонка, словно закодированный от страха, но слышащий десятки военных эх, лезет по городской крепостной стене на одну из ее пик, хохоча тебе в лицо: “Да а что мне будет?” Под его босыми ножками – пятьдесят отвесных метров вниз. В крапиву, буераки и гравий. Он щурится на солнце.

Здесь в земле алебарды эпохи Грозного перемешаны с немецкими медальонами, здесь рыхлая архитектурная застройка сочетается с прозрачной системой древних фортификаций, здесь, мутный и совсем неширокий, течет Днепр – куда-то далеко, но уже сурово и бойко.
Тысячелетние краснокаменки соседствуют со сталинками, а патриархика века девятнадцатого тихо перешептывается с советскими аляповатыми мостами.

Неторопливо течет время – по-европейски и без снобства. Смоленский менталитет какой-то нерусский – тихий, спокойный, доброжелательный, только вот жаль, что жилки нет коммерческой – и вместо десятков тысяч туристов со всего мира на крепостных башнях лишь веселый хохот жизнерадостных молоденьких щеночков-смолян среди недорушенных балок…

25 July 2009. — Smoliensk (Russia)

Categories
Прочеркон

Шедевры из университетских аудиторий Городского Льва

На занятиях студенты мне что только не говорят… о чем только не спрашивают после звонка… 
Небольшая подборка из старого и нового. 
• Never confound ‘hoar’ and ‘whore’, as well as ‘hoarse’, ‘horse’ and ‘whores’. Slightly different. 
• «А ты тоже преподаешь культурологию по книге Драча?» (Прочитайте вслух; Драч – автор пособия.) 
• I’ll be done by five o’clock. – К пяти меня прикончат. 
• You’ve got five minutes to go. – У вас пять минут, чтобы убраться отсюда восвояси! 
• In the lap of gods. – В лапах гадов. 
• He was a man of culture and wild reading. 
• Он идет в универсам. – He goes to the Uni by himself. 
• Я невменяем. – I eat not into myself. 
• A snake came crawling. – Змея подошла ползком. 
• He went to Africa to die of cholera. – Он поехал в Африку, чтобы умереть от холеры. 
• He’s got a traveling bug. – Он получил путешествующего клопа. 
• Ista cura tua est. – Это твоя курица. 
• Qui seminat mala, metet mala. – Кто семенит мало, метет мало. 
• Nolo ego metui, amari malo. – Ноль чего я боюсь, а люблю мало. 
• Si vis amari, ama. – Если силу любишь, полюби. 
• Pes mihi dolebat. – У меня болел пес. 
• Что ты о ней думаешь? – А она ничего. // Que penses-tu d’elle? – Elle est rien. 
• Он взял и ушел. – He took and went. 
• Oh, to have this happen when he was right at the point of a declaration! – Как же так случилось, что у него было право на подачу декларации! 
• “Her name”, the woman went on, “is Anita. I was sick when I had her”. – “Ее зовут Анита”,- продолжила женщина. – “Меня тошнило, когда я имела ее.” 
• Go on. – Идите на.

22 July 2009. Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Случай с вопросиком

Человекам всенепременно надо знать, кого я больше любу – мальчегофф или деффачег. Ну ладно с парнями – размахнулся, в глаз двинул (или по заднице отшлепал), но потом можно сказать: «А теперь разговоры в сторону – принимайся за дела!» И вопросы отпадают. Сами собой как-то.

Иное дело – пышногрудая барышня, которой пренепременно надо узнать то же самое. И аккурат на излете первой же встречи на предмет участия в «Прочерконе».

-Милочка, пятьдесят на пятьдесят,– отвечаю я. – Из женщин я люблю Москву и маму, а из мужчин – Санкт-Петербург и себя.

Но такие барышни до утомительности назойливы. В нерабочее состояние вводят. И еще обижаются, если отказываешь. А «Прочеркон» ну точно уж не как бордель задумывается…

Черт, но актрисы – нужны. Не шекспировские времена. Офелию надо адекватно играть. Правдоподобно. С венком и утоплением.

18 July 2009. – Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Я вернулся в свой город, знакомый до слез…

Я снова вернулся в городок, где каждый камень, каждый поребрик, каждый поворот напоминают о чем-то потайном, страстном, эзотеричном, несказанном… неуловимом, как запахи Армани…

Хватаю велосипед и мчусь по тропкам, которые помню с юности… с детства… с коляски…

Окна – вот они. Я помню все.

Помню, как ждал у подъездов…

Помню, как надеялся. Как разговаривал с росшей неподалеку сиренью…

И снова приехал к тому подъезду…

Нет! Могу поклясться своими музыкантскими пальцами: таких больше нет нигде на Земле… И – не будет!

И уже другие – что-то бурно обсуждают… ссорятся и мирятся… под сенью фонарей и развесистых сиреневых кустов… под сенью наших фонарей и наших развесистых сиреневых кустов…

Обняв вековой тополь и прижавшись к нему педалью, я вспомнил, что и у меня тоже когда-то был друг. Любимейший. Не любил я слова «лучший»… А потом я остался один… Мой друг от меня ушел – а я так и не смог найти замену. Потому что лучше него никого не было.

Нет.

И не будет.

Никогда.

Потому что, видя других, даже самых прекрасных-распрекрасных, я неизбежно сравниваю с тем, что было. Мечты о союзе двух художников, понимавших все с полуискорки…

Я всех неизбежно сравниваю с утраченным. Как мера вещей.

Я ехал за решением этой дилеммы для себя.

И решил ее.

Это – одиночество.

Это – творчество.

Всегда.

12 July 2009. — Dzerzhinsk (Russia)

Categories
Прочеркон

О безответности

Безответность в чувствах – черная, бездонная пропасть, на дне которой самым сильным уготовано вдохновение, прозрение и облегчение. Слабакам – запой и истерика, бессонница и неизбывность, отвергание и отрицание.

Объекту обожания можно посвящать гениальное и не очень – но тебя не услышат, если не захотят слышать; а можно не посвящать ничего – но тебя услышат, если готовы. Услышат без лишних слов и намеков. Даже без полунамеков. Одним взглядом. Полувзглядом. Дыханием. Четвертьвздохом.

Если тебя не слышат, нужно пережить стойко и крепко, нужно вкладывать душу в стоящую на столе драцену, нужно цепко хвататься за все соломиноподобные радости – ради последующего освобождения. Циник тот, кто не понимает неразделенного чувства к себе, ибо каждый из нас – вчера, сегодня, завтра – проходил, проходит или пройдет этот порочный, неразрываемый круг равнодушия. Каждый пройдет через горнило одинокой любви – так бешено скручивающей ночную постель.

И настанет рассвет. Кровавый – для тех, кто, смалодушничав, не справится. Полный солнца – для тех, кто силен и преодолеет.

7 July 2009. —  Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Экспресс-Тула

Первая архитектурно-культурологическая экспедиция – Тула. 

Тихая Тула, почти полузабытая на берегах Упы и Тулицы, с вокзала переполняется запахами пряников и нечищеных канальчиков, бегущих под заваленными мусором мостиками. Не производящий впечатление города, который старше Москвы на целый год (1146), Тула весьма нехотя открывает свою чудом сохранившуюся старину: древний Кремль с девятью башнями, Успенским собором и узкими проходами вдоль стен, маленькими особнячками купцов и ремесленников. 

Еще неохотнее манит она во дворы, как, скажем, шестой дом на Никитской улице, где тулятся старинные, мощные и грозные особняки с величественными стрелочными и арочными сводами,- с выбитыми стеклами, сожженными балками, изуродованными косяками и газетными кипами, замызганными фекалиями. Заброшенность и запустение…

На улицах – преобладание среднего возраста и выше: и риторично-бессмыслен вопрос, где молодежь. Молодежь – индикатор жизнеспособности города. 

Но многое можно забыть, когда везешь с собой настоящий тульский пряник. Не купленный в супермаркете. Настоящий. 

Тульский государственный музей оружия

“…на тульском заводе оружейного дела мастерам делать ружей в год драгунских и солдатских по пятнадцать тысяч, фузий с ножами, а для лучшего в том оружейном деле способу при той оружейной слободе изыскать удобное место…”

1 этаж
Оружие российской армии с семнадцатого века – от пушечных ядер и охотничих штуцеров, копий, кирас, шестоперов и секир до огнестрельного оружия, включая производство тульских мастеров. Палаши, шпаги, тесаки, ружья, карабины… Винтовки, сигнальные пистолеты, ударно-кремниевые ружья. Модели станков с оружейных заводов, пулелейки, детские винтовки князя Павла Александровича.

2 этаж
Иностранное автоматическое оружие, пушки, гаубицы, станковые пулеметы, оружие конструктора В.А. Дегтярева, оружие Второй мировой войны, авиационные пулеметы, современное стрелково-пушечное вооружение, “бауманки”.

4 July 2009. — Tula (Russia)

Categories
Прочеркон

Любоуф в большом городе

Вот раньше, бывало, возьмет влюбленный вьюнош гитарку, сядет под оконцем – да как завоет, как загнусит, как заскулит… изобретая мелодию и перевирая текст: «Ой, голубка моя, прилети ко мне соколом ясным…» В общем, проходу девицам не давали. Кончалось тем, что девицына молодость гибла – гибла безвозвратно где-то в ближайшем овражеке на Купалу. А может раньше. Если особо повезет. Юноше.

Девицы, однако ж,– тоже тот еще контингент: «Можно Иванова к телефону?» – «Нет! Он принимает ванну!» – «Передайте этой ванне, стерве: я ей все глаза повыцарапаю!» Доколе живу – не видел зрелища забавнее, чем драка двух самок за самца. Эти когда якоря срывают – берегись, округа. Пух и перья по закоулочкам – а уж если джин-тоником подогреются… И ведь реально выцарапывают и глазищи, и все остальное, что поддается выцарапыванию.
То ли дело нынче! Шиш подберешься. Разве только пранкеры какие к именитостям. Цветы или подарок у дверей? Анахронизем! Кордон с трехступенчатой охраной сперва – извольте-с!

Телефоны таперча – с определителями номера, городским – уже почти никто не пользуется, подъезды да квартиры – с кодами да видеоглазами, а во дворах попробуй только вытащи гитарку (да если еще после одиннадцати, когда невмоготу особенно сильно)…

Никаких «Сиреневых туманов»! Право на тишину. Прописано в Куституции. Жирный Вася кроватью поскрипел в восемь, сразу после работы и жратвы – теперь оне футбол смотреть изволють. С пивасиком. А помешаешь – в труселях вылезет да по мордусям объяснит, где любов искать лучше всего.

Прощай, романтика!

Если из своих кто-то досаждает особо – все просто: из соцсетей исключил, номер заблокировал, на сообщения не отвечаешь, в чатах в игнор. «Он меня исключил из друзей!» А-а-а-а-а-а-а! Это конец, Света!
Да еще какой!

В общем, наслаждаешься тишью-гладью – Божьей благодатью. И не нарадуешься: никто не тронет и не достанет!

Кра-со-та!..

3 July 2009. — Moscow (Russia)