Categories
Прочеркон

Москва — Питер — Хельсинки: Реминисценции (III)

Реминисценция третья

Услышать живую финскую речь – и умереть, что ли? Да как-то не хочется… Проходит одно – приходит новое.

Но к Финляндии и Хельсинки я шел из детства – от самой кормилицы-вепски, которая заменила безмолочную грудь моей матери. Что же там было впитано с молоком этой неизвестной мне даже по фотографиям милой женщины – не знаю. Помню лишь пятый класс и знакомство с Альбиной Павловной, которая потащила нас к азам технического перевода. Помню эти бредовые патенты и книжечку с киской, держащей цифру “2” – Suomen kielen oppikirja. Петрозаводск, 1970-лохматый… И как я, вцепившись в необычные слова незнакомого языка, все повторял: “Kukko on ikkunalla”, “Kukko on ikkunalla”, “Kukko on ikkunalla”….

И до сих пор из далеких лет доносится ко мне призыв финского разрисованного петушка, поющего на окне на своем непонятном языке. И, обнимая карту, я сидел по вечерам на огромном ковре, разглядывая странные и непривычные названия – совершенно не казавшиеся смешными: Лаппеенранта, Турку, Порвоо, Эспоо… Хель… син… ки… Интересно, а это – “он”, “она”… или – или это вообще “они”?

В Хельсинках? доволен Хельсинками? живу недалеко от Хельсинок? – спрашивал себя я и долго-долго, засыпая, мечтал попасть хоть на денек в этот город.

Потом была переписка с ЮлейсРадиоФинланд – когда мне прислали восхитительные материалы к радиокурсу финского языка, что я еще классе в десятом выуживал из хрипевших коротковолновых помех… Новости на латыни – от того же ЮлейсРадио…

Составил финский разговорник, наконец. А Хельсинки? Уже за плечами был год Штатов, три месяца на дорогах Франции… Германия, Венгрия, длительная экспедиция в Египет, Москва – Владивосток через всю страну, Абхазия и знакомство с Кавказом… а Финляндия все так и оставалась неприступной – как оборонительная линия Маннергейма…
Но иногда мечты сбываются. Если хотеть. Мечта, настоящая мечта, подобно тайге и столице, не любит слабых. Кто отрекается от мечты, отрекается от себя…

Забирая паспорт на пограничном контроле, я улыбаюсь еще совсем молоденькому финну и говорю “Kiitos”. Пройдя через зеленый коридор, останавливаюсь и, слышно только себе самому, сквозь улыбку шепчу: “Kukko on ikkunalla…” Шлагбаум поднялся…

Там, позади, остались и нервозные шутки по поводу звонков в ФСБ от сотрудников компании-перевозчика, и йогурт над пограничной речкой, и сладкие пончики с малиновым и персиковым джемом. Только Ваня, измученный шестичасовым ожиданием (не знаком он с переездом через Брест), проваливаясь в сладкую дремоту, шепчет: “Встречай нас, Хельсинки…” Первый раз за границу – это как “первый раз в первый класс”, как “первые цветы – это очень важно”… ну и так далее… Это – впервые. И точка.

Тихо-тихо под колесами сочится финская дорога: она уже не лихорадит и не кидает из стороны в сторону, как отплевывающийся собственными же жителями Петербург. Она укачивает и успокаивает. Кометами сверкают избушки, совсем не похожие на те, что описаны у Майю Лассила. Их разноцветный гомон среди аккуратных лесов диссонирует с необустроенностью нашего патриархального и традиционного сознания: белые, синие, красные, желтые… Одно слово – Королевская дорога.

Ты ли – бывшая окраина Российской Империи, о ухоженный край с высочайшим уровнем жизни? Нет, не ты… Другая ты, Финляндия, преодолевшая свою отсталость и убожество. Теперь твои озера и болота – это твоя гордость. Финляндия – одна из двенадцати Старой Европы.

Но Хельсинки не производит впечатление суматошного столичного города: не сразу свыкаешься с мыслью, что здесь – один из мировых центров. Не носятся, как в Москве, сшибая всех и вся и перегораживая на несколько часов проспекты, полудепутатишные бандюганы и полубендюжные радетели за народ, ни по Южной, ни по Северной Эспланаде не текут толпы народу… И совершенно не удивлюсь, если сама Тарья Халонен незаметно для всех проезжала мимо,- может, даже притормозив перед нами на переходе…

На финских улицах мы по российской привычке шарахаемся от машин на нерегулируемых перекрестках… Деревня на выезде – одно слово…

Туда – на Турку, а вон туда – рукой подать до Эспоо, туда – на Лаппеенранту, а вот отсюда – к Порвоо и Хамине… Указатели мельтешат перед глазами, сливаясь с системой городского ориентирования. В такт такси словно кружится Линнанмяки, под которым, поджидая нас, носятся парковые кролики, обгладывая дочиста молодые деревца у железной дороги. Кролики! Кролики в парке! Представить бы себе Парк Горького – да с кроликами: к гадалке не ходи – в тот же бы вечер оказались они в окрестных таджикских тонарах. “Харёщий крёлик, да! Слющяй, свежий! Тока шта лаяль!”

Но проваливается спать солнце, и с ним, словно курятник, засыпает Хельсинки: вот уже безлюдна Линнанкату, Канаванкату гулко отдается нашими шагами среди упругих сводов краснокирпичных эклектичных построек начала двадцатого века… Пряничный городок погружается в неоновые сонные огни, среди которых на Пирсе у Торговой площади нас настигает Лена с дочкой. Нам не понять: ведь жизнь в Москве в семь вечера только начинается.

Будет пустынный пирс и “Куда ты, тропинка, меня привела?”, будут Битлы на два голоса, которых мы будем горланить под окнами домов, и робкие взгляды в финские квартиры, где в каждом окне стоит и по вечерам приветливо загорается лампа. Балкончики, словно игрушечные и запрограммированные кем-то, похожи один на другой: пластиковый стол, четыре стула и какая-нибудь герань в горшке. И какой-то странный уют есть даже от комнат, герметично забранных в жалюзи. “Ты меня на рассвете разбудишь…” – и, словно дитя, Ваня забирается через сугробы на качели, смастеренные, словно от русской нищеты, из цепочек и автошины… Жилой квартал в конце четвертого маршрута, Арабский Берег в конце восьмого – и прыгающие на скейтбордах еще неумелые щенки… “Et si tu n’existais pas…” – немецкая кирха, готический собор новодельного варианта с достаточно скромной лепниной… “On kuusi metsän kasvatti, sen koti korpi on…” Леша, Новый год уже прошел…

А Настюшка заливисто смеется, и я подхватываю ее, теряясь в ее пышных каштановых волосах, напевая ей “С дальнего берега – с темной окраины…” Сибелиусом звучат финские улицы – и в магазинчике на углу Исо Рообертинкату и Альбертинкату, утопающем в музыке со всего света, звучат симфонии на современный северный лад. А кто у вас нынче? Калеви Ахо, Йукко Линкола, Лееви Матедойя, Ииро Рантала, Уско Виитанен, Олли-Пекка Туомисало, Кирмо Линтинен… 

Северные широты весну встречают теплее и раньше – еще сегодня пустынный Хавис Аманда, где буянят сороки вокруг брошенной наспех бутылки из-под водки, завтра зафыркает струями, синими вулканами взлетающими воздух, утки, вразвалку бредущие по последнему льду, скоро будут чесать свои перья в лучах заката и заниматься любовью на глазах у всех. Весна прольется и на теремоподобное красное здание Александровского театра, и на спящего у музея Киасма нищего, который под утренний гомон финских школьников, пришедших смотреть странное искусство Ола Колехмайнена, мечтает о сауне, водке и куске краковской.

Почти бесшумно прошмыргивают трамвайки – полупустые и яркие, приветливые и необычные. А если спускаться мимо держащих мир исполинов, можно спуститься и в мир иной – к огненно-рыжим колесницам, мечущимся по промозглой вилке и уносящим в совсем непопулярные районы, где на приезжих смотрят приветливо, но неожиданно: как смотрели обитатели Вуосаари на двух сумасшедших, приехавших черте куда покупать мороженого и арбуз… И улица – улица Черного Камня: простой дворик, жилой массив – и черный камень посреди… Мустанкивенaукио… Площадь Черного Камня…

Успенский собор и Сенатская площадь – сюда привозят с обзорными экскурсиями толпы туристов, чтобы те поохали пять минут и посмотрели на Александра. Даровал Конституцию. Русский император. А он совсем не имперский – этот Александр. Вот уже второе столетие смотрит он медитативно на Софийскую улицу – единственную в городе, где вывески названий сохранились на трех языках – “Софiйская улица…” да на старинный манер… Помлеют и перед шведской сводчатой архитектурой Маннерхейминтие, напоминающей в своих коричневых тонах и правильных формах Стокгольм… Вглядитесь лучше в HUFVUDSTADSBLADET, тоже написанное еще по старой шведской орфографии.

Но чхать русские туристы хотели на Национальный музей (что и отразилось в исключительном его комментировании лишь по-шведски и по-фински), на жилые райончики – они бегут в Аквапарк (куда ж еще – как не в Финляндию того ради ехать?) да в Итякескус. Тащат на родину кульки и упаковочки всякой всячины, платя в три раза дороже и пребывая в полной уверенности, что – дешевле.

Но Александр прост – как и аллегорическое его окружение: Финское Крестьянство и Фермерство, Свобода и Закон, Лира и Наука. Многие столетия ждать этой свободы. Многие годы бороться за нее. Мечтать. Получить. Так над своей свободой и идентичностью могут трепетать только те, кто реально ее выстрадал…

А мы кривляемся меж колоннами Президентского дворца – подумать только: устраивай целые фотосессии на ступеньках – и никому не придет в голову прогнать. А попробовать в Кремль попасть ну хоть пешком постоять? Уже двадцатый год все попадаю… Искренне восхищаться диким ландшафтом (по последнему писку садового дизайна) между Дворцом и Музеем, сокрушаться, что не попали в Храм в скале на Темппелинаукио, хихикать у трех искореженных крюков на двух распорках – таковы вот странные представления финнов о столетии своей демократии…

Вот и кончается исторический Хельсинки?

Впрочем, нет. Есть еще развесистый конопляный куст,- Мариванна, как мой спутник ее любовно называет,- в исследовательском институте на Мехеленинкату, зеленые тропикоподобные растения на площади Сибелиуса – среди снегов почему-то не сбрасывающие листья… Забавные дети, оккупировавшие “орган” сразу и бесповоротно. Они о чем-то щебетали, постукивая трубы, но обещанного ветра не было, и музыки не получалось, а мы уже спускались на замерзшее озеро и брели к какому-то острову среди улыбчивых финнов, которые не мыслят себя без собак: собаки повсюду – от самых маленьких чихуятин до огромных приветливых догов, воспитанных и степенных, а не бешеных, как у нас, где отдавать кутенка в школу для обучения не то что не принято, а будет поднято на смех… Льются рассказы Геннадия о поведении русских за шведским столом в их отеле: сесть в одиночку с горой жратвы, Ванюшка томно смотрит с прибрежного скального камня куда-то вдаль (для фотографий, понятное дело). Похожие на валаамские габбродиабазные отложения по всему городу вызывают споры… А финско-шведские мои эксперименты в трамвае дают понять, что говорю и понимаю и тот, и другой язык…

Но все имеет свойство приходить и к конечной точке тоже… Казалось, задумчивый Алексис Киви словно стряхнул с себя патину и, улыбнувшись на секунду, кивнул на прощание набиравшему ход автобусу…

31 March 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Час против Земли

Они, как и все, погасят свет.
Их сочувствие планете будет так сильно, что просто не смогут не погасить его. Всего лишь на часок – ну разве ж это проблема? Прикольно же, балин. Все, что надо, куплено. Есть что есть. Курочка в целлофановом пакете. В микроволновочке разогреем. Очень экологишно. А курочка еще неделю назад бегала, смотрела тебе в глаза и кококочила – радовалась жизни. Шампанское скрасит их досуг (оно изготавливалось на заводе, выпихнувшем в воздух сотни килоджоулей).
В распыл курицу! в распыл! На благо общества! на благо планеты! И в пакетик! частями! В распыл шампусик! в распыл! За здоровье общества! за здоровье планеты! А пакетик голубем мира полетит в форточку – все равно никто не видит: свет же отключен. Узбеки завтра подберут. Презервативами пользоваться не будут: быть планетолюбцем – так до конца. Все должно быть естественно. И экологишно.
Скушанная курочка будет журчать в брюхе, кровать медленно покачается оставшиеся полчасика, а он потом выйдет на балкон – покурить. Польза для здоровья. Свежий воздух. Расслабление. 
А она какой-нить синтетической дрянью помоет тарелки и бокалы, спустит воду в канализацию, а оттуда синтетичка потечет в речку. К рыбкам. На здоровье экологии.
Еще за этот час ограбят пару банков (добровольно отключили электричество и с ним – сигнализацию), помрет пара человек без искусственного дыхания, кто-нибудь переломается в темном дворе, а через девять месяцев планетолюбцы произведут на свет еще одно существо, которое им самим будет нужно меньше всего.
Или во дворах ничего отключать не будут, а только в центрах крупнейших городов отключат подсветку у трех зданий? А потом переведут тонны бумаги, чтобы в газетах осветить это знаковое событие?
Уже пожалел, что отшил мачо, подрулившего ко мне на Центральном Хельсинкском Вокзале с пачкой буклетов, несших символику Часа Земли: а надо было спросить, сколько леса было изведено на рекламную акцию…
Но Час Земли пройдет на ура.
Да здравствует твое лицемерие, человек!

28 March 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Москва — Питер — Хельсинки: Реминисценции (II)

Реминисценция вторая
Сколько было сказано о дороге, сколько было спето – сколько еще споется теми, кто незамутненным взглядом посмотрит на бескрайние просторы страны и поймет, что в этих-то просторах, в этих километрах и есть ее главная ценность. Дорога – и философия дороги. Есть, есть что-то наркоманное в стремлении получить регулярную «дозу» километража: иначе – ломка, иначе – зов, иначе – дискомфорт, иначе – подташнивание, зуд, озноб, беспокойство. И извечный завистливый взгляд на тех, кто сейчас уносится прочь… К чему? зачем? к кому? куда? смысл? Молчанием беседует с тобою дорога – она дает прозрение размышлениями и переполняющим вдохновением, она дарит единомышленников и любимых, друзей и надежду, что вряд ли обретет тот, у кого вся страна – как наша дорога от Москвы до Твери.

Пусть ползут за стеклом мили, версты, километры – все подряд и ничто в частности, пусть месиво сливается в какой-то невразумительный сонм впечатлений между случайно урванным сном на неудобном сиденье, пусть проскальзывают замороженные села, повисшие пчелиными черными ульями вдоль железной дороги, пусть мерцают огни городов, пусть луна хрустяще качается в куполах одиноких церквушек, мечетей, синагог, разбросанных то там то сям по весям. Главное, чтобы это – было. Было как факт. Как феномен. Как неоспоримая данность. Чтобы не уходило, чтобы никто не смел забрать. Если заберут нашу дорогу и наши километры – не будет у России смысла. Смысла бытийного, смысла закосмического, смысла надпространственного, надвременного, надчеловеческого.

Плавным жестом космического корабля хельсинкский автобус пришвартовывается к обочине Лиговского, и мы высыпаем наружу: закончилась финская экспедиция, закончились прогулки – но многое, многое еще впереди. Ванюшка в кои веки возвышается надо мной своим неимоверным рюкзаком, который (чувствует мое предчувствие) еще повидает мир не меньше, чем он сам; Настена жмется к маме – ребенок утомился дорогой, и Лена, ухватывая на секунду волнистые волосы дочери, подхватывает свои тюльки с запасами шоколада на год вперед. Площадь Восстания жужжит и урчит, поглощая в себя мир автомобильными гудками: в них растворяются и ночное небо, и плеск Невы, и наши тихие возгласы.

Билетов до Москвы не может не быть, словно заклинание повторяем мы, дефилируя к кассе, где уже стоит в очереди Яна: она, как оказалось, тоже была в одной с нами поездке. Но нет билетов – нетути. Нету. Раскуплено, распродано, расхвачено, роздано! Неважно, что спрос больше предложения. Последний поезд в первопрестольную в 0-30, и больше хватит с вас, дорогие вы наши… Только СВ за 2400… Лена не может допустить даже мысли, что одна с дочерью проведет еще ночь непонятно где и непонятно как. Посовещавшись с Ваней, принимаем решение не донимать любезного его друга и не навязываться даже на одну ночь: сдаем имеющиеся на утро билеты – и впятером отправляемся искать автобус до Москвы. Ибо знаменитую Е-95 мы еще не видели никто и ни разу…

И вот тут кончается сказка и начинается настоящая российская сюрреалистическая быль…

Подруливая ко всем подряд пассажирам, чей растерянный вид выдает красноречивее всяких слов неудачу в покупке билетов до Москвы, мутного вида мужичок предлагает большой комфортабельный автобус. Привычный к автобусу Москва-Нижний, я киваю своим спутникам: «Туда!»

-Проходите, пожалуйста, к Петру в центральном зале. Встреча там. Я вас проведу к машине и рассажу.

В этот самый момент из Кассового Зала залихватской походкой, явно с претензией на Бонда, вываливается приземистый толстенький милиционер, и, словно ошпаренный, наш автобусодатель шарахается в сторону, но мы, подхватывая вещи, все равно бредем к Петру.

Ждем. Уже почти одиннадцать. Настя засыпает на ходу. Убегает за покупками Лена. Возвращается с кульком какой-то косметики. Ваня срывается менять евро. Сайгаком бежит обратно. Жаба душит: плохой курс. Опять исчезает Лена. Ее курс устраивает. Поменяем немного. Куда-то сваливает Яна, оставив нам свои сумки. Сбегаю и я. В то самое заведение во внутреннем дворике между Петром и Кассовым Залом. Одиннадцать. Вот и наши водители.

-Пойдемте.

Уже достаточно крупная толпа, собравшаяся у бюста, дружно подхватывает скарб и плывет наружу – снова шум Площади. Светофор мигает медленно, нехотя пропуская пешеходов – ему все только машины да машины.

-Любезнай, а любезнай… – кто-то хватает меня за рукав. – Ну любезнай! Можно обратиться? Я аристократ…
-Эй, иди сюда, парниша, дай чо спрошу…
-Простите ради Бога, подайте мне немного…
-У вас не найдется еды? Хоть сколько-нибудь?

Огромный автобус медленно выплывает неизвестно откуда, и наш мутный мужичонка начинает собирать мзду. По 1300. Впрочем, почему-то с кого-то по 1200. С кого-то по 1000. Пассажиры недовольно ропщут. Автобус постепенно наполняется. Мы отправимся в 23-30. Кто-то особо ретивый бежит ругаться и требовать деньги назад, мотивируя тем, что в Москве надеялся быть в десять утра. Он заплатил полторы, но ему возвращают тысячу. Ничего не знаем. Вы платили тысячу. Куда он бежит? Как рассчитывает быть в Москве в десять? Ах, да… СВ за 2400… Еще немного терпения, друзья. Ну мы поедем или нет – в конце-то концов? Сейчас еще соберем шестерых. Российская манера – ухватить как можно больше. Уже собрали с автобуса более 50 тысяч, а все мало – нужно еще, еще… Шакальство, шакальство, шакальство…

Ваня откупоривает Карху, ухваченного в Хельсинки в последний момент на исступлении фантазии «ачивобыишшокупить». Автобус все ждет… 23-50… Невский внезапно гасит все свои фонари. Только вход в метро ярким круглым пятном карусельно крутится на фоне черного неба. Мы отправимся в полночь.

Господа, еще пять минут – и мы держим курс на Москву. 0-05… Во сколько прибудем? Странные вы, усмехается водитель, даже у самолета есть только время вылета, но нет времени прилета. А тем более с московскими-то пробками. Я позволяю себе усомниться в такой характеристике полетов, но высказываю недоумение только Ивану. По салону кружится старушка – парадоксально, но она тут главная: строит всех мужиков и делит бабло. Итальянский клан какой-то, ей-Богу. Крестный отец – 2009. Мутный мужичонка обращается к ней «мама».

Обещанные пять минут затягиваются на полчаса, и в 0-30 автобус, дернувшись от преждевременного вздоха облегчения пятидесяти измученных, трогается с места. Крутанув по площади, плехает к выезду из города. Так вот ты какой, ночной Петербург! Вот ты какой… Мысли расплываются и уносятся куда-то вдаль. Ванюшка рядом довольно щурится, глядя на питерские приземистые здания, бутылочка финского медведя постепенно переливается вовнутрь, наполняя его радостью вселенского Джа. Боб Марли что-то тихо поет на кончиках его дредов. Он трясет космами и устраивается у окна поудобнее. Вихрем кружатся питерские греческие колонны.

Резкий звонок сотового и исступленный голос водителя вырывают нас всех из мечтательной дремоты.

-Куда? Ну и куда я его посажу? Вы совсем охренели? Да нет у меня мест! А мы с напарником куда? Да не могу я! Это наши места для отдыха! Куда я посажу?! Да мне плевать, что там вам говорила ваша мама!
Водитель кидает трубку и нервозно давит по газам на одном из перекрестков.
-Давай уже без всяких импровизаций! – кричит кто-то с заднего сиденья. – Нам всем в Москву нужно к утру!

Сотовый трезвонит опять, и на очередном перекрестке лихаческий свисток останавливает автобус – в него впихивают молоденькую девицу в красной куртешке. Пассажиры съеживаются в шоке.

-Послушайте,– возвышаю голос уже я. – Господа! Мы платим деньги или нет? Давайте-ка так: дружненько объясняем, что мы едем в Москву и никого больше не ждем и никого нигде не подбираем?

Яна поддакивает, но раздается очередной звонок. На глазах у всех начинается дележ прав, обязанностей и – денег:
-Да мне наплевать! Не буду я еще одного брать! Мне дороги больше семисот километров! Мне и так негде отдохнуть! Ах, вы мне еще грозить вздумали? Да вы водилу сначала найдите на замену! И зарплату заплатите, а потом условия ставьте!

Не всякому открывается закулисье серых перевозок – и пассажиры выжидательно вдавливаются в сиденья. Замолкаю и я: суть бизнеса ясна. Водитель – раб, ему даже не дают денег на заправку, а «по договоренности» отправляют на мифическую Кубанскую, 67.

Ни копейки наличкой. Все у мамы.

Все явственнее в воздухе витает подозрение – лохотрон: сейчас, вот уже скоро, собрав с нас деньги, высадят на этой самой Кубанской с несуществующей заправкой, посреди промышленной зоны, среди ночи… и отправят восвояси: мол, не получилось – бензинки нет. Вы уж извините. Хотя вряд ли: свора та еще – человек пятьдесят. Водителя разорвут. Кто-то предлагает продать автобус. И купить СВ.

Кубанская 67, Кубанская 67 – запомнили уже все, но никакой заправки нет и в помине. Автобус кружит то туда, то сюда, а время уже медленно переваливает за час, подбирается к двум. Чуть не в приступах плача водитель подгоняет автобус к обочине и выходит с телефоном. Где-то бродит, что-то кричит. Два-пятнадцать.

Настя спит, Яна напряженно смотрит на негостеприимный индустриальный район, Лена испуганно поглядывает на нас, сидящих позади, Ванюшка что-то недовольно бухтит под нос, причем поглядывает в мою сторону так, будто во всем виноват я. Водитель вскакивает в автобус и резко давит по газам. Проехав метров десять, протискивает махину под неприметный темный шлагбаум. «Кроликов разводить?» – кричит кто-то из пассажиров, и в автобусе раздается нервный смешок.

Но в два-тридцать автобус таки выезжает из Петербурга. Кужлево, Торжок, Тверь, Клин, Зеленоград – и неужели это ты, легендарная Е-95, она же М-10? Неужели две полосы в оба направления до самой Твери – это все, чего достойна радищевская дорога?

А Ванюшка уже не смотрит в мою сторону – только на скучные виды, освещенные меланхоличной сереброкрылой луной, и все бубнит:
-Деревня! Вот ведь деревня! Даже пассажиров не могут отвезти так, чтобы не светиться и не позориться! Все только содрать побольше – и хоть трава не расти!

Настена уже витает в полях Морфея, засыпает Лена, да и я тоже слышу голос друга через какой-то дурман: покосившиеся деревушки и кривые березки еще долго-долго будут мельтешить перед глазами – но не этого ли ждет россиянин от дороги? Не этого ли сюрреализма и неведомости, не этой ли дичи и хамства, не этого ли напряженного ожидания, что еще откаблучит российское сознание, мы ждем, кидая свой багаж в мутный автобус?..

27 March 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Москва — Питер — Хельсинки: Реминисценции (I)

Реминисценция первая 
Всегда мало, чего бы ни получал в жизни: стоит зазеваться, достигнув желанного, как Судьба подсовывает новый центр притяжения и стремления. Таково уж, видать, правдивое зерно йогического развития: “Как только ты готов что-то принять, появляется Проводник.” Приходит знаковое событие. 

Пришло. 

Олечка-Мечтательница, Вергилий ты питерский,- единственного зеркально-тюлевого взмаха полупрощания-полупроводничества через Неву, в сторону Черной Речки, было достаточно, чтобы Орфей настроил лиру на другую тональность. Твой слегка грассированный акцент разлился в ушах парижским прошлым Петербурга. И так кстати мелькнули пролеты Троицкого моста – Эйфелева башня в горизонтали… 

Хотел Орфей идти не оглядываясь, не возвращаясь и не думая. Москва – Хельсинки – Москва, не более. Не было у Орфея других целей. Оглянулся – а назад пути нет: таки пополнить ему ряды москвопитерцев, живущих на две столицы… И до той поры теперь уж не угомонится душа. 

Знал ведь Орфей еще полгода назад, знал,- тоскуя над удручающей разрухой питерской неземной красоты: что отвергается сегодня, завтра принимается до готовности перегрызть глотку. 

Ибо два начала живут в певце Орфее – любит он нежно-женственную Москву, но и проникся терпкой мужской силой Петербурга. Рано – поздно, неважно. Главное – неизбежно. 
Окутанный дымкой фонарей площади Восстания, струившейся под ноги с Лиговского и Невского, сошедший с “Двух Столиц” Орфей понял, что – все… Обратно дороги – нет: Москвы мало, хочется большего. Хочется – обоих. 

Черт дери, Питер! Да, полюбил, да, влюбился до комка в горле в твою низкую барочную линию набережных, твои мосты, твои оживленные причудливыми граффити дворики, твои закоулки, манящие в параллельный мир, твоих вездесущих и ведессущих отморозков-попрошаек, мямлящих непонятно что на всех без разбора вокзалах, твою синюю изогнутую М у ступеней вниз.
Уже на обратной дороге из Хельсинки, на въезде в Сестрорецк смутно подбиралось беспокойство: не оглядывайся, Орфей, не оглядывайся! Закрывай глаза и беги по Маннерхейминтие, по Алексантеринкату, зажмурься на Сенатской – оставайся там, цепляйся за львиные лапы фонарей у Банка на Унионинкату, дальше, вниз, мимо Успенского собора, где высокий финн непривычно распевает православный требник с характерными безъйотовыми мягкими, вниз, на пирс – останься там, сомнамбулой шамкай на Московский, не смотри на ночной Питер, не смотри!..

Но не выдержал Орфей… Качая бедрами, автобус проплехал через город. А Олечка тихо курлыкала соблазнительную песнь о питерских кафешках и переулочках… Растерянно прижимая к себе дорожную сумку, дохнув на Невскую першпективу, выпустил Орфей джинна из бутылки. Нацелившийся на Торжок автобус уже прощально шуршал Московским проспектом, а сердце осталось тихо плескаться в бездне мартовских ночных огней над щедрой Невой – державной сестрицы величественной родной Волги… 

26 March 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Бек ин Рашка

Поствечерье 
Торфяновка
Мегафону поклон до земли: роуминг включить не удосужились, так что прямой репортаж мне зарубили на корню. Чего им там не хватило – уж не знаю: на счете было больше тысячи рублей. С кого спрашивать и по какой статье – не представляю себе тем паче. 
Как и всегда в России,- все для человека. 
Так что привет из Торфяновки в Ленинградской области. Мы с Мосиным вернулись.

24 March 2009. — Torfianovka (Russia)

Categories
Прочеркон

Трудноусвояемое

Предвечерье 
Ленинградский вокзал, Москва

Мы не просто отвыкли удивляться. Мы устали удивляться. Мы не успеваем удивляться. Мы боимся удивлятся. Чтобы удивиться в наши дни, надо слишком много знать и слишком хорошо чувствовать пространство вокруг себя, слишком чутко относиться к каждому его феномену, дабы быть готовым опознать его как выбивающийся из привычных категориальных рамок.

Торнадо ощущений и событий, крутящее нас вихревыми потоками, настолько велико, что не получается даже сконцентрироваться на отдельных элементах сводящего с ума калейдоскопа. И зачастую то, что происходит сейчас, всплывает полнокровным концептуальным осознанием чуть ли не годы спустя: как путешествие из Москвы во Владивосток в 2003 году, когда из окон поезда я пропитывался гигантскими масштабами страны, нахлынуло реминисценцией только три-четыре года позже…

Так и бред моего детства – далекий Хельсинки, мечту о котором необъяснимо мне впитала молочная кормилица-вепска,- уже совсем близко. Я стою на Ленинградском и ожидаю как всегда опаздывающего Ивана, но понимания, что язык страны, который я начал учить еще десять лет назад, скоро зазвучит знаааменииитой распееевной муусыкоой ваакруг, пока еще нет.

Гиперреальность происходящего. Гиперреальность воспринимаемого.

Я верчу составлявшийся мною разговорник – проверим в деле. Попрактикуем финский. Увидим все то, что я так страстно расписывал в “Эссе о Финляндии”.

Но внутренний психический детектор не справляется с усвоением пищи: я еще сижу рядом со Львом в муромском кафе, еще перевариваю все, что мне к диссеру говорил Марклен…

20 March 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Урюк иоргафии

Фантазии наших граждан в отношении собственной географии буйствуют безгранично.

Поскольку стал слышать подобные ляпы и от образованных людей, решил начать коллекцию.

Ростов Великий – это разве не то же самое, что Ростов-на-Дону?

Нижний Новгород – это разве не просто Новгород? Который под Петербургом рядом с Псковом? (Вариант: Разве новгородский – это не то же самое, что нижегородский?)

Как? Екатеринбург и Свердловск – одно и то же?

Новосибирск разве не на Байкале? А Иркутск тогда где?

Тверь и Тула? Где-то в Подмосковье.

Коломна? Это на зеленой ветке – станция Коломенская.

Петропавловск-Камчатский разве не на Сахалине?

Новосибирск и Новороссийск… Новосибирск и Новороссийск… Постоянно путаю – кто из них где?

15 March 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Ну и харя! — У вас не лучше!

Ответить остроумно и в тему – удел немногих, умение же вести беседу плавно в любой ситуации – верный признак элементарной речевой опытности. Часто мы сетуем на себя, что в определенный момент «сказать нечего». Хотя отвечать не всегда и нужно, отсутствие реакции может создать впечатление вашей заторможенности. (Исключение: те редкие случаи, когда молчание задуманным образом, собственно, и равно наиболее красноречивой реакции.) А ведь любой язык располагает арсеналом средств, которые призваны «спасать ситуацию», близкую к фолу. 

Эмоционально-речевые клише – набор средств, которые, словно специи, расфасованные по ящичкам, извлекаются для приправы к нужному блюду. Однако поймайте себя на мысли: много ли вы перечислите таких клише, уместных в конкретной ситуации: например, «неприятная новость, застигающая врасплох», «ситуация несправедливого поведения по отношению к вам», «ситуация вашей оплошности». Коммуникант в большинстве случаев растерянно ищет, какими словами отреагировать, и загоняет себя в тупик. 

Готовое речевое клише «раскрепощает» дальнейшую речь. Будучи подсознательно извлеченным из арсенала и произнесенным с необходимой интонацией, оно позволяет как бы интуитивно осознать модальность происходящего, и за этим уже следует и выбор необходимых языковых средств. 

Демонстрация коммуникантом «владения ситуацией» (поскольку клишированная реакция тому служит доказательством) распределяет в конфликтной ситуации силы актантов в более или менее равной степени. Клише и само может быть позывом к реакции, что тоже дает дополнительные преимущества хотя бы уже во временном аспекте одновременно с получением дополнительной экспликации к ситуации. 

Разумеется, в зависимости от характера человека и общего тембра его общения выбираются и клише: от холодных или нейтральных до юморных или даже издевательских. 

Вот достаточно типичные ситуации (или модели, если хотите), где уместны эмоциональные клише.
1. Вам сообщают, что вы уволены. 
2. Вам сообщают о трагедии/неприятности у близких или друзей. 
3. В общественном туалете вы случайно посягаете на кабинку, которая занята. Вы – внутри кабинки. Забыли запереть или замок не работает. Возможно, что посягающий – и вы сами. 
4. Вы нетактично повели себя в очереди/на улице/в транспорте. 
5. Вам говорят нелепые глупости, которые в силу некоторых причин нельзя прервать, но и нельзя откровенно обозвать ересью. 
6. С вами шутят, а вы оказываетесь вне контекста шутки. 
7. Вам бросают обвинения, которые вы считаете неоправданными. 
К слову сказать, эмоционально-речевые клише русского языка (не путать с этикетом) не ахти как систематизированы: мало где вы увидите описание ситуаций, требующих маркёров типа: «Вы и впрямь так думаете?», «Ах вот оно что…», «Какая нелепость!» и так далее. И уж тем более понятно, что у большинства отсутствует техника владения такими клише, хотя, скажем, при изучении иностранного языка именно репликам вроде «Vous parlez…», «Ach so!», «Oh really?», «Ma che cos’è?» посвящается немало усилий для объяснения соответствующих ситуаций. 
Странно, что этому не учат на родном.

8 March 2009. — Moscow (Russia)

Categories
Прочеркон

Пьяццталом

Минувшим днем мой камерный оркестр пополнился скрипачом: Лешкин блеск в глазах я оценил сразу – как оценил сразу и найденные им исполнительские ноу-хау, которые непременно войдут в партитуру к «Кошке». 
Чтобы организовать прослушку скрипачу, особо изощренных условий не требуется. Мы вылезли на Войковской и юркнули по темным и неприветливым дворам к ДК МАИ. 
Лестничная клетка – лучше не придумаешь. Сев на ступеньку, я уткнулся в свой шарф, глядя, как Лешка проворно извлек из чехла уже далеко не самый новый инструмент… как натягивал смычок… как подкручивал колки… 
-Что тебе сыграть? 
-Сыграй то, что сочтешь нужным мне показать,– прожевал я и не ошибся: заодно и предпочтения услышать. 
По ступеням – вверх и вниз, разливаясь звонкими реками, забираясь в дальние уголки и щелки, потекла паганиниевская «Кампанелла». Ярко, отчетливо, почти без злоупотребляемого многими портаменто… Смычок тихо оторвался от струн, и Лешка посмотрел на меня сверху вниз: 
-Еще? 
-Угумс… 
Ми… ре-до-си-ля-си… 
Я судорожно дернулся от знакомых звуков: «Либертанго» Пьяццолы… «Как же все легко и просто, Боже мой»,– съеживаясь и закрывая глаза, думал я… 
Ре … до-си-ля-соль#-ля… 
Даже не выходит за пределы гармонического минора – а все так пронзительно, чисто, как песнь какой-то прозрачной космической реки… 
Ля-си-до… До-ля-до-ля-си… 
Качание малой терции… 
Си… До-си-ля-соль#-ля. 
-Да! – резюмировал я. – Да! 
И снова вспомнил, как Пашка Лясков в свое время мне метко резюмировал суть крайностей, лежащих в основе современных извращений «от ума»: «Не ориентируемся на классику? Говорят так потому, что тяжело хотя бы быть похожим на классику, а уж тем более превзойти! Вот и хочется абстракции! Как правило – впадающей в дикие крайности!»

5 March 2009. — Moscow (Russia)