Categories
Старый блог

Моноложжек #17. Вкривь от горизонтов

Чем дальше уходишь – тем сильнее оживает то, что утратил у покинутого горизонта.

Чем ближе к желанному горизонту – тем меньше видишь радости во всём, что обретаешь. И стремишься рвануть назад.

А назад уже нельзя. Не позволяет ни время, ни гордость.

Сейчас бы снова сесть за школьную парту да спросить дурную литераторшу, выучила ли она свой же предмет, разобралась ли сама с символами и перипетиями «Собачьего сердца» – или собакой в сердце своём так до сих пор и осталась?

Вернуться бы снова в тот день, когда ареопажек решал судьбы, строя из себя чуть ли не Нобелевский комитет – на деле шнобелевская шайка, свора моральных уродов, переломавших судьбы десяткам подростков. Да что там только они – в целом всё среднее образование нашей необъятной родины: если не хочется заниматься детьми самим, надёжнее передать на попечение в колонии для несовершеннолетних, в лучшем случае – в ПТУ.

Застать бы себя снова – мнущегося и множащего комплексы перед школьной доской, глотающего меловую пыль и обиды, увидеть бы снова глаза этих недоучек, не знающих ни степеней сравнения, ни музыки Шнитке, ни элементарных правил педагогики. Застать бы себя снова тогда – и привлечь их к уголовной ответственности (ведь тогда ты так и понимал это – «поставить в угол», вот она тебе и уголовная ответственность).

Помните, друзья мои, отказавшиеся от меня ещё тогда – в восьмом, девятом, одиннадцатом? – помните ли вы, что мы понимали под «верховенством закона»? Верно: что и как рявкнет особо громко какая-нибудь сверхретивая паскуда. И нам нужно было время и время, чтобы научиться гавкать в ответ, потому что никакого другого закона нам эта страна не дала – и нет у нас иных возможностей защититься, кроме как «асимметрично» давать сдачи или ходить с коньяками под мышкой.

И ответно рявкать нужно практически повсеместно: начиная с уровня, когда быдловатая бабка со шваброй на всякий пожарный запрещает фотографировать в метро или музее.

Нам казалось, что истина – это то, что должны одобрять и принять сразу, безапелляционно, с восторженными воплями и цветами, швыряемыми нам под ноги, с вверхподкидываниями нас любимых, с дамскими поцелуями – воздушными и не только. Сколько лет нужно было, чтобы понять, что истина проходит самый сложный путь, тернистый, некоторых приводящий на иссушённые горы, где подают губки с уксусом.

Нам казалось, что талант – это то, что отвешивает стерва из-за конторки, которая поверх очков смотрит на тебя, словно ты пёрнул в автобусе и после громко прокомментировал действие. И мы покорно молчали, потому что ждали милости в виде этой меры таланта – в дипломах, медалях, грамотах, бумажках, похвалах  и прочей дерьмопротивной херотени, которая лежит у меня горкой и не стоит ломаного гроша.

История становилась не чем-то, что действительно произошло, а тем, что хотел видеть мелкий божок в миг наивысшей славы на вершине коряги-кочки собственного вонючего болота.

Мы сбивались с пути, глядя, как ценности вчерашнего кумира девальвируются в сонме новых гвалтящих кумирёшечек. И горько жалели, что так легко отказались от собственного голоса во имя чужой снисходительности. Вспомните, как искали мы этих снисходительностей? – вспомните и подумайте, на кой чёрт мы переступали через себя? ради чего? ради какой ценности? и что могло быть важнее, чем наше собственное мнение?

Никто и никогда, ни в одном обществе и ни в одну эпоху не будет столь наивен, чтобы официально учить человека с детства: предпочти смерть – нежели отказ от своего убеждения, мол, быть чужим мнением – это не быть самим собой, разве тебе хочется такого существования?

Но это очень опасно для устоя социума – он держится на безликих массах, на оруэлловском калейдоскопизаторе, продукт которого жрут пролы: ограниченный набор сюжетов – безграничное число комбинаций.

И когда мы начинаем понимать, что лучше бы звучал наш собственный, пусть поначалу слабый и наивный – но свой! – голос, нежели вложенный нам и шаблонный… когда мы начинаем шевелить мозгами, мы уже становимся в меру уравновешенными, потому и говорим младшим «hush-hush», мол, нужна стабильность, не нужно перемен.

Вернуться бы к тебе, композитор ты мой бройлерный, воспитанный под тёплыми вирджинскими небесами,– да спросить тебя теперь: что же есть качество музыки? И тут уж не могу не гордиться, что таки смог отстоять вложенное в меня Европой – пусть и ценой тамошнего заокеанского недовольства.

С опытом мы уже становимся в достаточной мере нейтрализованы и деморализованы, чтобы начинать смело своё. Мы всё чаще смотрим на тех же младших и тешим себя мыслью, что отыграемся на них. Мы смотрим и думаем: ретивый ты, сукин сын, а ну я тебя придушу. Потому что мне завидно: ты моложе, значит, у тебя может ещё всё получиться. А я не хочу, чтобы ты пробился выше, чем я. Вот на чём покоится пресловутая азиатская стабильность – ориентир на консерватизм седовласых. Молчи, юнец безусый. И нас никакие протесты не пробудят. Так – фасадец.

Нас приучали, что искусство – это пока тебя принимает «арт-сообщество», и не дай Бог оно «заклеймит». Мы привыкли прикусывать свой язык, думая – а как нас поймут? как примут? что подумают? что скажет старая блядва – княгиня Марья Алексевна? А эта блядва уже успела переспать со всеми юнкерами от Москвы до самых до окраин – а теперь поди при ней в щёчку поцелуйся.

Мы забыли, что главное – это не рвать со своими принципами и не торговать собой ради имени и признания. Ведь искусство – это не поорать и не попрыгать перед трясущейся видеокамерой, веря, что «важна только сама манифестация,  а массы идиотов пусть смотрят попсу»,– в одну кучу с Киркоровым и всё то, что по-настоящему качественно и продуманно.

Нас всегда приучали к субординационному общению: сиди в своей нише, быдло, не высовывай носа. Вот кто в этом же дерьме сидит – с теми и общайся. И когда человекоединица чуть немного продвигалась выше – уж и разговаривать не желала, носик отворачивала, значимостью надувалась, презирала. Всё продуманно: раздробить людей на мелкие ячейки, ненавидящие друг друга: тех, кто старше, тех, кто младше, тех, кто выше по лесенке, тех, кто ниже. Разделено и навластвовано. Не достучатся они уже друг до друга. Их приучали к ненависти и презрению – и своих детей они будут приучать к ксенофобии и паранойе: если ты редакторишко заштатной газетёнки или главврач вонючей поликлинёшки – тебя учили, что всем по определению от тебя «что-то надо».

…Вот так и оживают какие-то далёкие воспоминания, ты смотришь в полумрак комнаты, и из тишины словно проступает самоуверенная морда и чья-то распальцовка двенадцатилетней давности. Ах да, это ж та самая крыса, которая закончила мою же школу лишь лет на пять раньше, а потом бросила трубку, когда после моего поступления в университет мама позвонила ей, чтобы о чём-то расспросить. Мелочные технические вопросы – а она ж теперь преподша. Не подходи. Я видел её потом – скукоженная бабенция, ожидавшая вместе со мной подпись какого-то документа у ректората.

И начинается всё с детского сада, когда чумная тётка орёт на тебя: «Ты почему не спишь, дрянь паршивая?» Ну не умею я спать днём! «Тогда вот тебе затрещина за это, я вечером матери понажалуюсь!» И вмазывает тебе чумная тётка затрещину, и засыпаешь ты от слёз.

И когда уже сейчас ты проходишь мимо солидной машины по небомжарскому московскому дворику, когда слышишь позади себя: «Куда лезешь, скотина?», когда оглядываешься и видишь мамашу, орущую из-за руля своему же высерку, устраивающемуся с необъятным школьным ранцем на заднем сиденье, ты понимаешь, что – ничего не изменилось с твоего детства.

И у этого тоже всплывут воспоминания.

Лет через двадцать.

И он ответит теми же словами. Он выместит обиду детства.

И круг замкнётся.

Если ещё останется, на ком замыкаться.