Categories
Старый блог

Звезда на кроне тополя

В начале третьего класса у Алевтины я попросился сидеть рядом с Машей Кузьминой. Был влюблен в нее по уши. Маме все твердил: моя жена будет. Маленькая такая, черненькая, всегда мне, как княгиня Болконская, представлялась с усиками… Но Машенька быстро начала чертить на парте «границу», а потом за что-то и вовсе выперла, нажаловавшись классной.

Так я остался один.

Чуть спустя еще и с Иркой Безус поцапались – до синяков да крови: бой-девица! Мы же тогда не понимали, что Безус – это не русская фамилия, а португальская и по-русски была бы «Поцелуева»… Вот и поплатился…

Мы с ней потом это со смехом вспоминали в курилке у Старлинга на Маяковке…

Но тогда было не смешно: меня подвергли за неосторожную филологическую шутку и за «драку с девочкой» остракизму.

Остался я совсем один.

******

А он – изначально был один. В столовую ходили строем. Парами. Меня никто не принимал, а он не напрашивался ни к кому. Безвыходность. Так и стали мы бродить по коридорам облезлых и выдыхавшихся восьмидесятых с Артемкой Макаровым. И вот я твердо решил: выйду в третью четверть и попрошу пересадить меня с ним. Артем был отрешенный от мира – ослабевший, погруженный в себя, меланхоличный… Лишь много лет спустя я понял, почему…

В третью четверть вовремя он не вышел. «Болеет. Скоро выздоровеет!» Так мне отвечала Алевтина… Черно-белой фоткой помню лютую зиму 1988-го, который завываниями ветра и неодолимыми сугробами бросил мне в лицо полотнище революционного февраля: «малокровие», «лейкемия» и… «умер».

Умер… Умер?

«У нас в классе горе. У нас умер Артем Макаров…»

Умер? Умер!

Когда тебе семь, ты плохо понимаешь, что это значит – умер. У меня умерла любимая тетя Римма – от разрыва сердца. Меня не пустили даже на похороны. Она просто была – и не стало ее. Пластиночка на старом граммофоне и песенка про черного кота, который все никак не мог перейти дорогу, остановилась, разбилась и черепками свалилась вместе с рыхлым песком в могилу, которую я даже не посетил ни разу…

…Умер. Артем умер. Лейкемия. Малокровие. «Это что?» – спрашиваю у мамы. «Это когда много белых телец в крови, а красных – недостаточно…» Перед помутневшими глазами бодались белые тельцы и красные тельцы, бегавшие по венам несостоявшегося друга… И я все надеялся, что победят красноармейцы, но побеждала белая гвардия. Хотя тогда еще учили, что побеждают всегда красные…

…Тридцать пар ног пробирались по хрустящим улицам в Пушкино – к Артему. Молчаливая кавалькада зимних капюшонов и туго перевязанных на шее шарфов торопилась на последнюю встречу. Я был как в тумане. Я не понимал, что происходило. Раздвигая полумрак неуклюжими шубами, мы обходили не дыша деревянный гроб, в котором лежало все, что осталось от Артема и моей мечты подружиться с ним в третьей четверти. У меня ведь никогда не было друга.

Как нет его и сейчас. Не потому ли? – я задаю себе этот вопрос уже почти четверть века.

На крыльцо уже выходил кто-то другой – не я. Ибо на протянутые поминальные конфетки я сморозил что-то вроде: «Разве можно сейчас есть? Я не хочу. Не могу…»

И той же ночью снился мне сон.

Улыбчивый Артемка привстал с подушки гроба и, приветливо помахав мне, поманил на ночной школьный двор. Ко входу под арку – откуда видны тополя у близлежащих пятиэтажек. Пудовой гирей бежал я за ним, но он отдалялся вверх,– пульсируя и уменьшаясь с высотой, как это бывает в фильмах, когда коллажируют застывшую фотографию. В своем деревянном саркофаге. Взметаясь к звезде, запутавшейся в кроне одного из тополей. Он печально-прощально помахал рукой и, обняв ночную астру, слился с ней.

Сон тот мне снился трижды. Последний раз – когда лет восемь спустя болел воспалением легких и сам был на грани смерти…

Но я и теперь иногда прихожу ровно туда, куда во сне манил Артем и,– особенно летней ночью,– вглядываюсь в черное небо: а вдруг в кроне тополя сверкнет необычайно яркая звезда? вдруг мне помашет рукой воспоминание, которое преследует столько лет? вдруг я вернусь в третий класс, где Артем,– розовощекий, пухленький, но веселый,– выйдет в третью четверть?

И если я средь листвы вижу яркий свет, я тихо шепчу: «Скоро увидимся…»