Categories
Uncategorized

Кризис по последнему слову науки

В восприятии истории человеку свойственно одно из двух – или идеализировать прошлое, при этом демонизируя настоящее и будущее, или, напротив, демонизировать прошлое, чтобы оттенить «удачность исторического момента и перспектив развития».

Можно ли в пределах, скажем, сугубо биологии демонизировать крокодила или идеализировать белку? Нелепо. Любое наделение аксиологическими чертами будет тогда носить сугубо метафорический характер, выводящий за рамки биологии в поэтику («По улице ходила большая крокодила», «Белка песенки поет…»).

Получается, что это уже не наука в том понимании, в каком она существует в чистом виде, а именно: наука является наукой тогда, когда в определенных условиях исполнение определенного закона будет приводить к определенным результатам. А история притязает на научность. В какой степени идеализация и демонизация – научные термины?

Можно ли исторические события привести к такой модельности? Пока не получилось ни у кого, хотя всем интуитивно понятна цикличность процессов. Оценка горизонта событий для нас по-прежнему поэтический характер, граничащий скорее с искусством.

Двадцать первый век в прошлом кто-то идеализировал, а кто-то демонизировал. Обратите внимание: мы в нем просто живем – и какие бы проблемы ни возникали, мы их просто пропускаем через себя, как это и должно мыслящему животному. Или считаем убытки от кризиса, вытрясая похудевший кошель.

И здесь у меня провокационная мысль: если экономика, которая ныне впала в кризис, прогнозируема математически, то почему же она таки впала в кризис? почему все мои друзья-экономисты шипят, что «никто не мог такого предсказать»? А если не мог предсказать, куда, спрашивается, смотрела математика?

Или все же не стоит сбрасывать историческое развитие со счетов, ведь броски истории как-то влияют на нее? Наверное, влияют, наверное, не стоит. Значит, экономика – тоже эпиметейская наука, как и все теории искусства, которые строят модели только постфактум – когда дрова уже наломаны и готовы к укладке штабелями?

Categories
Uncategorized

Два в одном

На загадки снова потянуло…

Я придумал очередную глупость – и предлагаю покумекать.

Придумайте такой ОДИН ответ, который в равной степени удовлетворяет ОБОИМ вопросам:

1. Why are you so happy?

2. What is hiding the Sun from her?

Categories
Uncategorized

Земля клятвенная

День второй.

Остров Валаам.

Вера в то, что ты делаешь, может создать мир, который осветит путь другим. Неверие же разрушит только того, кто сам ни в черта, ни в Бога не верит.

Так живут на Валааме, с большой радостью допуская паломников, стремящихся вернуться в наше едва не утраченное прошлое, но достаточно нехотя пуская иноверцев – если попытаться притащить их сюда организованными толпами. И, возможно, оно и правильно: пусть в карельских озерах останется клочок земли – неважно, что уже значительно оцивиленный,- но наш, интимный.

Ладога черными, как смоль непроницаемыми волнами растекается из-под киля – катерок пробегает мимо каменистых берегов, сложенных из проглядывающего из-под габбродиабаза и прикрытых тонким слоем навезенного чернозема. Пена, нежно их лизнув, ласкает и вопрошает: “Ш-ш-што?” А чайки, кружа над переливами волн, в ответ горланят: “Ка-ак?”

“Что” и “как”, правда, неуместно. Уместно: “ради чего?” – ради чего имеет смысл сорваться и ехать неизвестно куда? Пусть даже красиво и с комфортом…

Да ради того, чтобы найти почти недосягаемый островок веры среди безверья – в прямом и переносном смысле. Поверить, что чудо бывает, пусть даже изрядно сдобренное заготовленными рассказами тех, чьи тексты выверены до слова и, скорее всего, проверены на корректность.

И плиты бараньих лбов, как тут именуют пластины точеного камня охристого цвета, сложатся в причудливые мозаики вопрошания и отвечания. Речение феномена – непонимание его, вопрошание феномена – желание его. Открытие тайны евхаристии.

Фиолетовые леатрисы и флоксы, белые и розовые чайные розы, красные гвоздики, огненные хризантемы и белые матрекарии – сонм цветочных клумб пышной роскошью словно смеется над сентябрьской погодой: на Клятвенной Земле все не так – свой изумительный микроклимат и своя погода, по признанию многих, редко разочаровывающие посетителей.

За многоцветием вновь раскрашенных и отреставрированных храмов скрывается боль недосказанного и недоделанного – возможно, еще не выстраданного до конца, возможно, того, что не хочется открывать всякому и каждому. Алтари, амвоны, притворы, кувуклии при всей новодельности несут нескрываемую тайну – такую очевидную, но такую труднодоступную для большинства: храм подобен кораблю, несущему человека по морям мирской жизни к прозрению; и свет, полукружием струящийся сквозь венецианские окна и сквозь разрисованный барабан купола, словно кажется второстепенным отражением сотен свечей, которые возжигаются в храмах и часовнях.

А в Воскресенском скиту предстает взору уникальный по решению фарфоровый иконостас, фарфоровый киот, фарфоровые Царские Врата: все – тончайшей работы… Слепящая белизна дисгармонирует с мыслями, толпящимися в голове: и отступают они при входе в монастырское карре, именуемое тут смешным “восьмерик на четверик”.

История архитектурных и художественных стилей – это параллель нашей трагической истории вечного перехода острова из одного подчинения в другое, это характерная эклектика и постоянное заимствование – в зависимости от того, “с кем дружили”. Открытая архитектурная кладка колоколен, простое решение большинства краснокаменных сооружений, упор не на фиоритуры, а на цветовое соположение придают острову строгость и неподдельную нацеленность на что угодно, но не на земное. Мир горний – топонимика наивно повторяет Палестину.

Он же – табакерка, охраняющая святое, он же – вся наша характерная жизнь: раскуроченные водосточные линевки и полусгнившие пешеходные трапики, разоренная ферма и разрушенная часовенка в заросших мхом подлесках, стандартный турнабор для тех, кого пуристски именуют “паломниками”. И куча пластикового мусора по дороге к одному из скитов.

Все это стоит увидеть уже только ради того, чтобы проверить, умеешь ли читать за хрустящей корочкой скрытые смыслы. И поставить свечу за родных и любимых.

Это – Валаам.

Categories
Uncategorized

Двадцать лет спустя

День первый.

Санкт-Петербург.

Нет, ничегошеньки не изменилось со времен “Окна в Париж”, и даже раскадровка дворов-колодцев у меня на снимках один в один вышла такая же, как и те, что видела злополучная француженка… Петербург помойный оказался банален. А так хотелось, двадцать лет спустя, прокричать: Санкт-Петербург! Ты словно мир, которого мне мало! Но, даже живучи в Москве, себя почувствовал провинциалом…

Да – так и было, когда в первые минуты вливался в потоки метромассы, льющейся тут куда более густо, чем в Москве (и пусть мне не говорят теперь, что столичная подземка перегружена), да – так и было, когда, не веря своим глазам, я снова стоял перед Исаакием. Смутно – но помню его из далекого 1987…

Все не то – все какое-то потустороннее и реальное одновременно в этом городе, какое-то до остервенения серьезное и до детскости наивное, какое-то непредсказуемое, хотя и знакомое по кодифицированым образам – до самых мелочей: культурно концентрированный и изысканный небольшой пятачок центра и разруха – едва только стоит идти по Лиговскому вниз, заглядывая в переулки…

Или мы идеализировали тебя, милый ты наш?

И долго потом ищешь, что же в этом самом европейском городе России оставляет такие несовместимые впечатления, пока мало-помалу реечные двери покосившихся подъездов, зощенковские бани, вывески “Торговля товарами масскульта и билетами на театрально-зрелищные мероприятия” не сливаются в щемящую отметину “совок”. Увы. Там, на ростральных колоннах, Адмиралтействе, булыжниках мостовых, на фасадах Невского, на конях Аничкова моста,- да на всем! – лежит стигма осовеченности, с которой город не желает расставаться, сознательно пестуя довлатовщину.

Брести! брести по городу! Ничего другого не делая, как просто вдыхая его великую историю, глазами фильтруя то, что творит человеческое небрежение. Великое тем и отличается от преходящего, что с годами только молодеет, в то время как преходящее стареет и распадается. А зданию Этнографического музея морщины скукоженной краски вполне к лицу – словно седина, украшающая мудростью.

Сказать – шок, значит – впасть в трюизм. Не сказать об этом – солгать себе и городу. Площадь Искусств, Спас на Крови, Адмиралтейство – все какое-то неухоженное, обшарпанное, но в этом словно просматривается демонстративное презрение к бренному и телесному: ах, зато наша душа…

И ведь веришь, и ведь понимаешь, что душу-то старшего поколения никуда не деть: стоило мне на секунду задуматься на Итальянской, как снова попасть на Невский, как респектабельный бизнесмен остановился и спросил: “Что ищем?” – нечто невозможное в другом городе России. Даже больше того: несколько дней назад спросил так же в точности растерявшегося мужчину в Перово – в ответ получил сквозь зубы: “Ничего не надо – сам найду”.

В метро же почему-то читают лишь единицы. Все сидят, нахмурившись и уставившись в пол, или стоят, глядя в потолок. И рядом с бабулькой – типичной-типичной ленинградкой, у которой каждое слово журчит, как ручеек, и ради взгляда которой хочется просто жить, потому что от нее исходит тепло непобежденного города,- стоит деваха лет пятнадцати и орет в трубку: “Ты чо, мам, ахринела? Добрая такая, да? С какой стати у них отдельная комната? Да меня не ипет!”

Спрашиваю у милой девушки, стоящей впереди: “Вы выходите?” – “Как в первый раз – ну ваще! Такие вещи разве спрашивают?! На Василеостровской вообще-то выход во-о-о-он из тех дверей”. Ну конечно. Стыдно должно быть, молодо-о-о-ой челове-е-е-ек, а еще в культурную столицу приперся!

И, фоторгафируя крупным планом размазанную несколько раз по асфальту кошку, даешься диву: наверное, разворачивались. Улица же узкая. Много маневров надо. Учились. Рядом – Дом науки…

Просто ходить и фотографировать. Общаться, послушать рассказ недовольного жителя о том, какие нынче грязные бани (можно подумать, что-то изменилось со времен Зощенко), как люди срут и ссут в арках, лететь на Васильевский остров, зайти в еще более жуткий крематорного вида и запаха дворик, чтоб услышать грубое: “Неча тут фотографировать! Это вам не двор! Это наркологическая больница!” – “И вы гордитесь этой грязью?” -“Шагай, шагай, умник!”

И умник шагает по обтрюханным Линиям Острова обратно – к приступкам станции. Там целуется парочка – взасос и так нежно, аж завидно. Лет по семнадцать. Он – толстенький, низенький, волосики на головенке жиденькие, она – кишка на каблуках, волосы крашены красно-рыжим, губы нарисованы в полмордашки.

Что ж, думаю, если и таких замухрышек кто-то может любить, то и на меня, может, клюнут. Я ж ведь все равно тоже полюбил этот город – пусть с такой же обшарпанной горечью…

Categories
Uncategorized

Мы по Питеру катались…

Предвечерье.

Москва.

Питер помню смутно – и это с большой натяжкой. Шутка ли – 1987. Помню только, что мама привезла меня туда перед школой – подарок к началу учебы. Но, по всей видимости, у меня уже были зачаточные знания по английскому языку и русскому сленгу, поскольку квартиру мы нашли на улице Маршала Блюхера (скорее всего, той самой, которую Масяня увековечила в своих «Таблетках на Блюхера»): и для меня на всю жизнь она так и осталась Улицей Маршала Голубого Хера.

Хозяйка приобщила нас к «Паноптикуму» и «600 секундам» Александра Невзорова. Ну что-то было необходимо-бунтарское в нем в то время – бесспорно талантливое, хотя и с душком красно-коричневой смеси.

Стоял август – но не такой, какой у нас – со звездами и прохладцей, а какой-то удушливый, отвратительный. И город был пустынный-пустынный, как в ужастике – то ли перед нашествием вурдалаков, то ли перед ураганом, приносящим корабли с костями из потустороннего океана, то ли перед провалом в тартарары. Всегда казалось, что по улицам мы бродили одни – и голодные (это много лет спустя, когда начал изучать шведский, я прочитал «Голод» Кнута Гамсуна).

На третий день мы каким-то чудом умудрились купить полкило конфет-«голышей», с которыми вечером пили чай. И хозяйка подкармливала хлебом. На четвертый день она даже мне пожарила яичницу из своих запасов. Совсем в тему было наше появление в каком-то мемориале, где висели клочки бумаги: «Умерла мама.», «Умер папа.», «Осталась одна Таня.» Если бы дела пошли так и дальше – мои таблички вполне могли пополнить коллекцию.

А мы бродили и бродили – какие-то кони с дядьками (я даже с деловым видом записывал что-то корявой линией в блокнотик), какие-то дырявые статуи, подпирающие балкон, какие-то колонны с носами, большой музей на большой площади с каким-то штырем посередине… Сводящее брюхо… Чай, сквозь который можно смотреть на лунное затмение… «Дуньки на пляже»…

Лиговский проспект и когда-то любимая мамой забегаловка: у входа толпится народ. Скандал, шум, вопли. Дрожащей рукой мама показывает зачем-то паспорт – и нас впускают. Оказывается – кормежка туристов. А мы не ели уже пятый день. Заказали какую-то разваренную дрянь в горшочках, пахнувшую гнилым мясом и луковой массой, и немного камнеподобного риса. Мама поклевала – а я сидел и немного ежился. Я хотел к дядям и коняжкам на том небольшом мосту. Они же такие классные. Наверное, именно тогда я смутно понял, что и красота физическая есть такая же необходимость развития, как и все остальное. Я смотрел на каждую линию их тел и… просил маму взять мне одного с собой.

И белые ночи. Мостики, которые зачем-то чип-пых – вверх. А потом чип-пых – вниз. Только я этого не видел. Трамвайки не ходят. А нам ехать далеко.

Из Питера мы ехали в Москву к одной дамочке: мама говорила, что это ее сестра, а на самом деле то была достаточно дальняя родственница. К тому же еще оторва. Но по молодости красивая была. Возила маму к Тендрякову на дачу в гости: поговаривали, Наташка у этого самого Тендрякова была какое-то время в любовницах. Но теперь сидела на одиннадцатом этаже в Отрадном, вырезала эмблемки для школьной формы и пила горькую. А дочка Светка ползала по пыли и грязи под кроватью, давя тараканов. Потом успешно полезла по подвалам. (Где-то она лазает сейчас?)

Поезд тормознул посреди жары в Клину – дача Чайковского, как мне объяснила мама. Заклинило нас. И когда мы вылезли на Ленинградском вокзале, я бежал к телефону-автомату и кричал в трубку: «Тетя Наташа-а-а-а-а-а-а-а! Приготовьте поесть! Мама умирает с голоду!»

Чем-то встретит Питер завтра?

Узнаем – и попробуем жанр прямого репортажа с экспедиции «Питер – Валаам – Питер». До встреч здесь. Я ж всегда онлайн и уже почти полувиртуален.

Categories
Uncategorized

Из-за острова – на стрежень…

Во французской традиции мы это называем “резюмированием”, в английской “рендерингом”, в американской – “скиммированием”.

В русской мы это называем просто – “телескопирование”.

Что ж, Андрюшка, давай попробуем,- чем все закончится, одному Богу известно, но Клуб безумных идей, видимо, начинается здесь:

www.downstream.ru

По крайней мере, учебно-теоретическое пособие по работе с текстом, которое мы с тобой обсуждали полтора месяца, сегодня закончено.

Categories
Uncategorized

Самовар тульский: маде ин Цхина

В Нижнем Новгороде любимое место встреч, знакомств и обсуждений у меня был «Прощай, товарищ!» рядом со вторым корпусом ННГУ на проспекте Гагарина. В Москве я уже успел облюбовать столовую Института стран Азии и Африки на Моховой (жаль, нет фирменного названия). Теперь стены и этой харчевенки для меня потихоньку начали наполняться и обрастать референциями и смыслами…

В ней я раззнакомился-разговорился сегодня с француженкой – милейшее создание по имени Мелани, которая, как ни странно, живучи в Москве который год, впервые заговорила по-французски не с французом.

О политике мы пока много поговорить не успели – но забили стрелку на те же три часа дня на ланч в среду; и все же буквально пары фраз было достаточно, чтобы оценить весь масштаб западной агитационной машины: а это в упор просверленные мозги об априорной объективности их медиа.

Зря мы в девяностые боролись со многими достижениями советско-фашистской идеологии. Не бывает феномена или исключительно отрицательного, или исключительно положительного. Диалектическое единство, Матьё!

Мозгопромывка а ля Замятин – великая вещь. Пристыженные и побитые, как немцы после обеих войн, мы робко отошли от рупора и согласились с тем, что мы – империя зла. А матюгальник тем временем тихонечко ушел в другие ручки.

«Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет» больше не работает. «Кто у нас меч выкует, тот этим же мечом звездюля и огребет». Так про нас теперь вернее будет.

Categories
Uncategorized

Там, где рисует белым мелом…

Чтобы народонаселению весело шагалось по супермаркетным просторам – веселым строем счастливых потребителей, чтобы оно не кучковалось и не задерживалось, а хватало все подряд и поскорее выметалось на выход, уже давно придумано средство: ритмованная музычка из динамичка. Но я-то уже стою в очереди к кассе и восхищаюсь подборкой педертуара: ритмованная рэп-бубнилка – даже представляешь себе потненького негритоса с рельефной грудью и бицепсами да сисястую блондиночку в розовом. После «куплета» по всем правилам жанра есть намек на припев – и порой нот бывает больше трех. Прямо-таки мелодия.

После «куплета», пробубненного мальчиком, вступает блондиношка. Еротишным голоском, на текст вроде «I love you, you love me, Oh baby can’t you see?», блондиночка выводит мелодию, которую нам еще Пьеха пела: «И будет ветер белым-белым // С нитями звездных рек // Там, где рисует белым мелом // На тротуарах снег». С той лишь разницей, что ниспадания мелодии к пятой ступени не было (сложно же!), а сразу в тонику (проще же!).

Я тут же вспомнил, какой скандал Ульвеус и Андерсон подняли после того, как в свое время Мадонна «случайно процитировала» распевку из «Gimme! Gimme! Gimme!». Результат: сыр-бор, приведший к каким-то умопомрачительным штрафам за нарушение авторских прав.

И плевать бы разбираться с мелочами шоу-бизнеса, если бы не правовая деталь. Ну что вот нашим мешает раскопать горе-«композитора», что мешает узнать, в каких странах и на сколько мэлэнэ долларов прошло проталкивание «опуса», что мешает предъявить иск за плагиат?

Вот тебе и паблисити с раскруткой, вот тебе и компенсационные штрафы, вот тебе и умение защитить свои какие-никакие – пусть что ни на есть попсовые – ценности… Да что-то все никак…

Categories
Uncategorized

Россия для русских…

Самое сложное, с чем сейчас столкнется Россия-как-страна, Россия-как-народ и Россия-как-правительство,– это не явление себя миру как преодолевшей двадцатилетний внутренний кризис после развала советской системы, это не утверждение своей точки зрения, это не обоснование права страны отстаивать собственные интересы,– в конце концов, тут все зависит от дипломатии и пиара (недаром Медведев и Путин дают одно интервью за другим в самых влиятельных мировых изданиях). И вовремя развешанных звездюлей, если некоторые особо забываются и зарываются, выходя за рамки дипломатии-игры и пытаясь посеять раздор между народами, которые в обычной жизни живут бок о бок и не просто не мешают друг другу, но и даже не поднимают подобных вопросов.

Дзержинск, как и всегда, шокирует своей немедленной реакцией на последние события. Стены домов, еще в июле чистые и только что накрашенные, испещрены лозунгами: «Выгоним кавказскую мразь», «Смерть хачам», «Россия для русских, остальные – вон», «14/88: Я – русский, а ты?»

А я вот не решусь утверждать свою русскость. У меня только четвертушка. Плюс две вторичных ассоциализации. Линчуете?

Да вряд ли. Это просто выплеск – выплеск дикой безнадеги полузабытого угла, в котором только сейчас сквозь слой пыли стала пробиваться хоть какая-то надежда реанимации. Но ведь те, кто предлагает и мне в какой-то мере тоже «вон из России», как раз и выросли за двадцать лет разрухи – целое поколение, не знавшее просвета.

На настоящем этапе сложнее всего будет убедить самих людей в том, что они являются самоценностью страны, ради которой, собственно говоря, и выведена формула высшей эстетики политической жизни: «Власть для человека, но не наоборот». Укоренившееся веками представление о себе как о вечно уничиженном и убогом, забитом и бесправном, бессловесном и безропотном неистребимо даже шоковым электричеством, известным в философии как отрицание отрицания.

И как-то к месту пришлось обсуждение со студентами на нашем занятии по культурологии… В самом деле, наверное, именно поэтому исследователи культуры в России отмечают в один голос, что «фашизм, проституция, убийства и подобное являются антикультурными явлениями», хотя для всего мыслящего мира отрицательный опыт, будучи по здравому осмыслению отринутым, дает в перспективе положительные плоды пройденного урока: не наступать на те же грабли.

В России люди давно не верят в себя. Они слабо верят, что мы в состоянии собраться с силами и – смочь. Смочь просто преломить свое молчание, идущее из времен Ивана Грозного.

В России верят в идеал. И убеждены, что его не достичь в силу того, что – «недостойны».

Categories
Uncategorized

Ветер перемен?

О, как похорошел ты, мой Нижний, за лето, не сойти мне с этого места,- как принарядился! И проступает былая, утраченная, местами провинциальная и немного претенциозная купеческость, которую мы помним по фотографиям Карелина и Дмитриева,- пусть фрагментарно, но все же словно возвращается, словно бросает нас в ретроспективу мечты об историческом городе,

канувшей в страдалицу Волгу…

Маршрутка влетает в город через такой привычный западный пост в Орловских Двориках. Сколько дней, сколько утр и сколько ночей то за рулем, то пассажиром в газельке изучал я на той дороге все до подробностей: до мельчайшей выбоины, до малозначительнейшего знака, до нелепейшей вывески…

И меняется все – и как приятно, что – в лучшую сторону.

От самого Сормовского поворота до Московского вокзала замощена аллея – с вновь сконструированными фонтанами, скверами и насаждениями. Я вбегаю в город: он, как и любой уважающий себя современный мегаполис, встречает пробками,- и поэтому я снова зависаю над панорамой со стороны Стрелки, оглядывая и не узнавая холмы с прогулочными тропками и почти неестественно зеленым для этого времени года покровом. Перекрыта Нижневолжская набережная – и пусть в России “свежо предание”, да как хочется, чтобы верилось: предстанет Волга в своей красе следующим летом так, как это демонстрирует 3D-панно. Ведь реку по-настоящему красивой делают ожерелья ее набережных!

Центр ломится от привычных для современной российской городской архитектуры запоздалых зданий, проросших эклектично и претендующих на постмодерн, конструктивизм и даже псевдосталинский стиль,- вперемешку. Перекрыта улица Горького – и ужели в 2010 туда бросится, стрелой пронзая Оку, такая долгожданная синяя ветка метро?..

Верю ли в то, что вижу, Россия?.. Ведь все еще будет, а? Смею ли надеяться, мать моя многомученическая?..